Моё воображение живо нарисовало мне развалюху на краю деревни, в которой реально никто не живёт — с заколоченными окнами и прохудившейся крышей. И что, в таком вот мне предстоит жить? Ладно, сначала посмотрим.

После завтрака Пелагея пристроила Меланью мыть посуду, а сама и вправду пошла к забору и кликнула кого-то снаружи. Двое мальчишек лет по шесть-семь появились через несколько минут — босые, в застиранных холщовых штанах и рубахах, один белобрысый, второй рыжий.

— Здрасьте, тётушка Пелагея! — сказали хором.

— Барыню до кривого дома проводите, — ответила та.

— Эт мы мигом, — закивал рыжий. — А квасу дадите, тётушка Пелагея?

Получили квас и по куску свежего хлеба, и рыжий спросил:

— Эй, барыня, уже идём, да?

Была бы я настоящая барыня — взъелась бы на него, подзатыльник дала, или как тут у них детей воспитывают. А я только сказала:

— Идём, рыжий. Показывай. Звать-то тебя как?

— А Митькой, — сообщил он.

Также он сообщил, что лет ему семь и что это много, потому что после зимы уже так свободно ходить по деревне не выйдет — приставят к делу.

— И к какому же делу? — Мне представлялось, что такие вот дети должны в первую голову чему-то учиться, а всё остальное потом уже.

— Так сети же. Ставить пока не возьмут, а вот сушить, расправлять, чинить — непременно.

А также вынимать из лодки рыбу и чистить её, и постигать тонкости заготовки, а после — и ловли, и продажи, и всего-всего. Рыба здесь была, похоже, основным продуктом питания для всех на протяжении всего года. Хотя я наблюдала некоторое небольшое стадо, при нём был пастух — тоже мальчишка, но немного постарше этих. И уже знала, что у Пелагеи в хозяйстве, кроме двух коров, есть свиньи и куры, у кого-то, кто живёт ближе к речке, впадающей в озеро, — утки и гуси, для них делали запруды. То есть — молоко, мясо, яйца. Перо и пух.

Надо ли говорить, что себя в роли владелицы коров, свиней и прочей живности я никак не представляла? Как жить-то, господи, пока вот Пелагея кормит, а что будет потом, когда она скажет: пора и честь знать?

А потом будет видно. Дом Пелагеи оказался не таким уж и маленьким — в несколько комнат, и печи — две, и огород большой, и хозяйство немалое; как она управляется вдвоём с Меланьей, я только диву давалась. Конечно, встают до зари, ложатся по темноте, и весь день крутятся. И девочка уже сейчас, в свои четырнадцать или сколько ей там, хозяйка отменная, замужем не пропадёт.

Другие дома в деревне выглядели очень по-разному — и маленькие, и побольше. Я зацепилась взглядом как раз за маленький, но очевидно ухоженный, такой, тоже с вышитыми занавесками, резными наличниками, навес над крыльцом тоже резной, красота — когда меня окликнул рыжий Митька.

— Гляньте, барыня, вон кривой дом!

И показывает куда-то за мою спину.

Я оглянулась — что? Вот это?

Передо мной возвышался… весьма большой дом. В два этажа, и ещё с какой-то мансардой наверху. На улицу выходили ворота с навесом от снега, и рядом — калиточка, небольшая, закрытая. Впрочем, кажется, закрытая на задвижку, то есть можно открыть и войти.

— Вот сюда, правильно? — спросила я у мальчишки Митьки.

— Сюда-сюда, барыня, всё туточки! — Ещё и пальцем на калитку показал для уверенности.

— А почему же он кривой? — не поняла я.

Потому что дом был нормальный прямой, нигде не покосился — на первый взгляд.

— Так кто ж так строит! — сообщил мальчишка.

И был таков, только пятки босые засверкали. А я переглянулась с Марьей. Вообще, да, дом выше и шире соседних, и участок под ним немалый, и постройки какие-то виднелись тоже. Кто-то строил с размахом.

— Идём, да? — тихонько сказала она, причём — не на том языке, на каком все они тут говорят.

И я этот язык, судя по всему, отлично понимала. А ответить смогу?

— Идём, — сосредоточилась, кивнула.

Вышло, ура. Да, если мы с ней вдвоём и рядом нет никого из местных, то совершенно нормально, что мы и говорить должны так, как привыкли.

Я отодвинула деревянный засов и вошла. Внутренний двор зарос травой — вроде мне говорили, что дом уже три года как без хозяина. За три года ой сколько с домом могло всякого случиться!

Мы прошли через двор, я поднялась по ступенькам и дёрнула на себя дверь. Дверь заскрипела и открылась — в небольшие сени, только одному и стряхнуть снег с валенок, так мне подумалось.

Чёрт побери, а что я тут буду носить зимой? И не только я, а Марья тоже? Я очень сомневалась, что в принадлежащих Женевьеве трёх сундуках лежат шубы, шапки, пуховые платки и тёплые сапоги. Так, не забыть поговорить с Пелагеей.

А дальше мы вошли… в темноту. Ну конечно, ставни-то закрыты.

— Пошли окна открывать, ничего ж не увидим, — вздохнула я, понадеялась, что на правильном языке.