Я сидела и приходила в себя, а Марья тем временем складывала вещи обратно в сундук. Поднимала, встряхивала, аккуратно сворачивала и укладывала. Эх, тут ведь не только водопровода нет, а и стиральной машинки тоже! Стирка руками, да? И воду греть? На посуду Пелагея греет, говорит Меланье, чтоб та не смела холодной мыть. А стирать как? Подумать страшно. Рубахи вот эти до пят — на руках? Простыни — на руках? Мыла нет, порошка нет, наматывай на валик — и вперёд? Колотить о камни, или как там оно работает? И так — всю жизнь, сколько тут её мне осталось?

На глаза снова навернулись слёзы, я проморгалась и продышалась. А Марья тем временем закончила паковать содержимое сундука.

— Готов, госпожа Женевьев. Всё на месте.

— Вот и славно, что на месте. И спасибо тебе, я б сама до завтра провозилась.

Она так на меня глянула, будто и не ждала, что я возьмусь сама. Женевьева была безрукая? Или просто тутошних, или, лучше сказать, тамошних знатных дам ничему полезному не учили?

Меня, конечно, учили. Но я не хочу. Ясно вам, кто тут есть и меня слышит — не хочу. И не буду.

Шмыгнула носом и уставилась в окно.

— Обедать идите, что ли, — позвала Пелагея.

Обед — это святое. Обедать нужно. И готовит Пелагея так, что пальчики оближешь. А что потом — поглядим.

1.15 Хоть горшком назови

Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.

— Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, — услышали мы звучный мужской голос. — Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!

— И ты будь здрав, Васильич, — степенно кивнула Пелагея. — Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.

Гость выглядел… приметно.

Я, конечно, не сказать чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела. Отца Вольдемара и ещё разных — на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны — серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.

Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет — как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи — шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлага рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок — не знаю я, как это правильно назвать. А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги — повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.

И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину.

— Приветствую наших уважаемых гостей, — поклонился он, вот прямо поклонился. — Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому — нужно спешить. Даст бог — завтра подниму парус снова.

Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

— Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя — Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, — говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

— Рад знакомству, матушка-барыня, — кивнул тот с улыбкой.

Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи — хлеб.

— Взаимно, — кивнула я.

Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала: наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

— А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? — поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

— Отец госпожи — граф де Рьен, его крещёное имя — Жан.

— Иоанн, значит, — кивнул купец. — Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? — глянул он на Марьюшку.

— Жаком моего отца звали, — пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

— Иаковом, значит, — удовлетворённо кивнул он.

— Будешь Марья Яковлевна, — усмехнулась я.

Она только плечами пожала — хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

— А я никем тут вам в угоду не буду, — заявила Трезон. — Живу всю жизнь Ортанс Трезон, ею и умру!

— Кто ж спорит-то, матушка, — с усмешкой глянул на неё гость. — Твоё право, вестимо, — и повернулся к Пелагее. — Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?