Чепец улетел под лавку, волосы всклокочены, рубаха выбилась из-под жилетика и из-под пояса юбки, косынка на шее повернулась задом наперёд. Ох, старалась, да ещё торопилась, поняла я, она ж не могла знать, когда я мы с Марьей вернёмся. И так злобно смотрит, что того и гляди укусит. А прививок от бешенства у них тут нет, хмыкнула я про себя.

— Госпожа Трезон, извольте привести себя в приличный вид и отвечать, — сказала я как могла сурово.

— Его высокопреосвященство повелел мне, — повела она носом.

— Что именно, позвольте узнать? Рыться в моих чулках?

Трезон поджала губы — как будто ей самой это рытьё в чулках было неприятно, но она героически с этой неприязнью боролась и победила. А тут мы.

— Его высокопреосвященство имеет сведения о том, что вы вынесли из королевской сокровищницы, — она смотрела, злобно сощурившись.

— И что же я оттуда вынесла? Носок? Чулок? Нижнюю рубашку? — Я тоже умею злобно щуриться. — Ерунду вы затеяли, госпожа Трезон. Сейчас вы отойдёте от сундука, встанете к стене, и Мари посмотрит, что у вас в карманах передника, в лифе и где там ещё. Извините, я вам не доверяю.

А Марья уж всяко лучше меня знает, что было в тех сундуках, и если что-то вдруг пропадёт — увидит и любую вещь Женевьевы у Трезонихи тоже опознает. И она вполне себе горит желанием мести — и правильно, нечего своими лапами чужие вещи трогать.

— Да, госпожа Женевьев! — с готовностью кивнула Марья.

Я думала, придётся орать, приказывать или вовсе держать Трезон, чтоб не вырывалась и позволила себя обыскать. А она только вздохнула и стояла, ловила воздух разинутым ртом, пока Марья ловко её обыскала.

— Ничего нет, госпожа Женевьев. Наверное, не нашла, что она там искала. Или не искала, а просто прикинулась, а на самом деле хотела что-то украсть сама!

— Не смей так говорить обо мне! Я не воровка! — придавлено пискнула Трезон.

— Так и я не воровка, — пожала я плечами. — Я что-то украла у вас?

И смотрю на неё, как на проштрафившегося прораба или накосячившего поставщика.

— Нет, — пробормотала та.

— Мне были предъявлены обвинения в воровстве, их подтвердил суд и у вас на руках есть приговор суда?

— Нет.

— В таком случае, то, чем вы тут сейчас занимаетесь, госпожа Трезон, называется оговор и клевета. Мари, можно ли наказать человека за клевету?

— Да хоть за что можно, — радостно сообщила Марья. — Вы можете сказать, что у вас был какой-нибудь перстень от отца или мужа, а теперь нет, и пусть она как хочет, так и доказывает, что не виновата!

Трезон сопела и бледнела — о такой возможности она не подумала, кажется.

— Так, я вижу, вы понимаете, что клевета — оружие обоюдоострое. Вы видели меня выходящей с мешком из королевской сокровищницы? — спросила я как могла строго.

— Нет, — прошептала та.

— Вот, а я видела, как вы рылись в моём сундуке. Вопросы? Выводы? Знаете, что-то я не уверена, что в этих благословенных местах очень строго соблюдают закон. Тут, скорее, закон будет от того, кто сильнее. Так вот, запомните: ещё раз увижу хоть что-то подобное — пеняйте на себя. Полетите в воду, свернёте шею в лесу, или что тут ещё бывает.

О нет, я не собиралась толкать её в воду собственноручно, только напугала. Но она побледнела ещё сильнее, даже посерела, наверное — представила. И, наверное, за долгую дорогу бедняга Женевьев от неё настрадалась.

— Но… но… его высокопреосвященство… он сказал мне…

Тьфу ты, ещё и барахтается. И надеется выплыть.

— Может быть, у вас есть от него бумага, от того преосвященства? — усмехнулась я. — Что-то вроде «всё, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства», — так было в знаменитой книге детства, кажется?

Трезон опустила голову и теребила передник. Видимо, бумаги не было. Вот и думай: она бредит и заблуждается насчёт собственной значимости, или бумага была, но она её, скажем, потеряла, или что там ещё? Здесь эта бумага вряд ли имеет вес, а вот если возвращаться туда, откуда они все родом… впрочем, пока никто туда нас не звал.

— До его преосвященства отсюда ой как далеко, — покачала я головой. — А вода и лес близко.

Стоит, смотрит в пол. Неужели не подумала? Действовала как привыкла? А вот.

— Пошла вон, — я кивнула ей на дверь.

Та унеслась, только её и видели.

— Давай всё это собирать, что ли? — вздохнула я и опустилась на лавку.

Почему-то разговор с Трезонихой сожрал столько сил, как никогда. Что я, с неприятными людьми раньше не разговаривала, что ли? Никогда так не было. Но сейчас прямо ноги затряслись. И такая обида навалилась — да что такое-то, почему и тут всё время нужно доказывать, что ты приличный человек? И на этом свете, и на том? Дома — что нормально строишь с соблюдением всех технологий, а здесь — что не украла какую-то ерунду из какой-то сокровищницы?