— Не хочешь компанию?

— Твою? — спрашиваю я, скрестив руки на груди.

Сомневаюсь, что он вообще замечает язвительность в моем голосе или презрение на лице.

— Ага. Давай я закажу тебе еще выпить, посидим, поболтаем, наверстаем упущенное.

Оуэн не сводит глаз с моей груди. Даже не пытается скрыть свой взгляд.

Как я вообще столько с ним прожила? Сейчас от одного его вида у меня переворачивается желудок, а вся нервная система съеживается от отвращения. Неужели я и правда могла быть настолько слепой все это время? Три года с ним? Я пытаюсь найти в нем, стоящем передо мной, хоть какие-то достоинства, но вижу лишь человека, которому с трудом удается быть даже посредственным. Рядом с Тристаном мой бывший кажется таким мелким.

— Нам нечего наверстывать, Оуэн, — говорю я.

Он надувает губы.

— Ну не будь такой.

— Я ясно дала понять, что между нами все кончено.

— Никогда не говори никогда, — отвечает он с пьяной ухмылкой.

Уверена, в его распухшем от пива мозгу это звучит очаровательно. Нет ничего менее обаятельного, чем мужчины, которые отказываются принять «нет» за ответ.

— А я говорю: никогда. И уже говорила.

— А я не собираюсь сдаваться.

— И это для меня проблема.

— Почему, Деми?

— Потому что ты был дерьмовым парнем, и я пошла дальше.

Оуэн отступает на шаг, и выражение его лица меняется. Самоуверенность без всяких оснований исчезает, уступая место чему-то еще более мерзкому — уязвленности, капризной обиде и толике ярости. Он издает безрадостный смешок.

— Правда? Я был дерьмовым парнем? — произносит он с презрительной усмешкой, словно не может в это поверить.

— Да, Оуэн. Дерьмовым. А после нашего расставания стал еще хуже.

Приятно говорить так прямо. Я столько времени берегла чувства Оуэна и следила за его настроением, поднимала его самооценку, когда он падал духом, терпеливо ждала, пока он бесцельно плыл по течению, высасывая мои амбиции так, словно они были его собственными. Оглядываясь назад, понимаю: мне следовало уйти от него гораздо раньше.

Вспоминая, как он вел себя после нашего расставания, я понимаю, что до сих пор обращалась с ним словно в лайковых перчатках. Игнорировала его назойливые звонки вместо того, чтобы прямо пресечь их, и в итоге добилась противоположного результата. Я думала, он сдастся, ему надоест, он поймет намек. Но, похоже, своим молчанием лишь убедила его, что все само собой уляжется. Я считала, что ясно дала понять все тогда, недели назад, когда он заходил в Gold Dust Woman, но, похоже, он услышал лишь то, что хотел услышать, а не то, что я действительно сказала.

— Я всегда хорошо к тебе относился.

— Нет. Это я хорошо к тебе относилась, — отвечаю я. А потом, собравшись с духом и настроившись на волну старшей сестры, добавляю: — Даже в лучшие времена ты был просто… ничего особенного.

— Знаешь что? — Он проглатывает остатки пива и делает еще шаг ко мне. Теперь слишком близко. — Может, это я увернулся от пули.

— Отойди, — говорю я.

Он тычет в меня пальцем, остановив его в дюйме или около того от моей груди.

Мне это не нравится.

Икры упираются в сиденье кабинки, так что отступить дальше и увеличить расстояние между нами я не могу. Мне не нравится, что он находится настолько близко и вот-вот может коснуться меня. Не нравится взгляд в его мутных глазах.

— Оуэн, отойди, — повторяю я, но он меня не слышит. На его лице даже ничего не дрогнуло, ни малейшего намека на то, что он меня понял.

Кончик его пальца касается подвески на одной из моих цепочек, и вся моя защита мгновенно поднимается. В голове звенит тревожный колокол.

— А ты, знаешь ли, оказалась настоящей стервой, — заплетающимся языком произносит Оуэн.

Я открываю рот, чтобы ответить, но над нами обоими вдруг нависает высокая тень.

— Достаточно.

Голос Тристана низкий, твердый, лишенный каких-либо эмоций, и его внезапное появление ощущается как теплая ванна.

Я поворачиваюсь к нему — и вот он, во всех его шести футах пяти дюймах великолепия [около 195 см]. В одной огромной руке он держит два наполненных бокала. Другой обхватил запястье Оуэна и отводит его палец от меня. Волосы Тристана падают на лицо, но глаза яркие и горячие, словно расплавленное серебро в полумраке паба.

— Это тебя не касается, мужик, — говорит Оуэн, но бессознательно отступает, позволяя Тристану встать между мной и бывшим.

— Я сказал: достаточно, — повторяет Тристан все с тем же невозмутимым выражением лица. Голос не повышается, остается ровным, но темным и неподвижным, как камень.

Он отпускает запястье Оуэна, но все равно продолжает держать его под контролем — одним лишь своим присутствием.

— Да? И что ты сделаешь?