Она поворачивает голову и улыбается, кокетливо и слегка насмешливо. Деми кивает, и я обхватываю пальцами лацканы, задевая теплую мягкую кожу под ними. Ради собственного удовольствия медленно веду руками вниз, стягивая кожу с ее рук и наслаждаясь ощущением на костяшках пальцев, скользящих по шелковистой коже. Вешаю куртку на крючок на стене и любуюсь тем, как изящно Деми изгибается, забираясь в кабинку и усаживаясь.

— Могу купить тебе выпить? — спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз и проводя рукой по пряди волос.

Честно говоря, я никак не могу перестать к ней прикасаться. Хочу всегда быть рядом. Не хочу, чтобы она находилась так далеко, чтобы я не мог заключить ее в объятия.

— Я бы с удовольствием выпила.

Она открывает небольшую сумочку из тисненой кожи и достает банковскую карту.

— Можешь открыть счет на мою карту.

Я изображаю недовольство, достаю из заднего кармана кошелек и раскрываю его, демонстрируя пачку купюр.

— Что, в ваши современные времена наличные уже не работают?

Она широко раскрывает глаза. Они такие синие, что, глядя на них, я будто слышу океан.

— Ты был… — Она оглядывается и понижает голос: — мертв десятилетиями. Откуда у тебя целая пачка наличных?

— В доме есть сейф.

— Где?!

Я ухмыляюсь, наклоняюсь и касаюсь носом ее носа.

— Не твое дело.

Прежде чем она успевает возразить, я мягко целую ее, и по позвоночнику пробегает электрический разряд. С усилием отстраняюсь, а ее тихий недовольный стон звенит у меня в ушах, пока я направляюсь к бару.

Когда бармен приветствует меня и принимает заказ, снова накатывает это странное ощущение дежавю. Передо мной коренастый мужчина с добрыми глазами и румяным лицом, в твидовой кепке-восьмиклинке и подтяжках. Густые усы почти полностью скрывают рот под круглым носом. Он выглядит точь-в-точь как прежний хозяин, Шорти, только лет на пятнадцать моложе — что невозможно, потому что в 1978 году Шорти было не меньше шестидесяти. Значит, этот парень, должно быть, его потомок. Возможно, даже внук.

От этой мысли кружится голова, словно я действительно путешествую во времени.

— Что вам налить? — спрашивает бармен, и голос у него так же жутко похож на голос Шорти, как и лицо.

Я прочищаю горло и беру себя в руки.

— Мне Роб Рой и Олд-Фэшн. И побольше коктейльных вишен отдельно.

Под кустистыми усами расплывается улыбка.

— Давно не готовил Роб Рой. Это был любимый напиток моего деда.

Я знаю. Именно он когда-то впервые налил мне такой.

Внук Шорти передает мне напитки и низкий стакан, доверху наполненный коктейльными вишнями, и я возвращаюсь к столику. Ставлю Олд-Фэшн и вишни перед Деми, а затем устраиваю свои длинные ноги напротив нее в кабинке.

Она берет вишню за хвостик и хитро улыбается.

— А вишни зачем?

— Потому что ты любишь «Черри-Коук».

— А это что?

Она размешивает напиток трубочкой. Раз. Два.

— Олд-Фэшн. Потому что тебе нравятся старые вещи.

— Например?

— Например, твой бойфренд.

Деми опирается щекой на ладонь и мечтательно смотрит на меня. Жаль, что у меня нет камеры — я бы сфотографировал ее прямо сейчас, чтобы навсегда сохранить это выражение лица. В груди становится тепло.

— Мой бойфренд, значит?

— Если ты меня хочешь.

Я делаю глоток напитка. На вкус он точно такой же, каким был в семидесятых.

Она откидывается на спинку кабинки, и приглушенный свет падает как раз так, чтобы подчеркнуть мягкие очертания сосков под белой майкой. Деми делает глоток, одобрительно приподнимает брови и пьет еще. Под столом ее колени касаются моих, и я думаю, что, возможно, это идеальный момент.

— Ты прав, мне действительно нравятся старые вещи, — говорит она.

Я поднимаю стакан в знак приветствия.

— Например, мой старый бойфренд.

— Рад, что тебе нравится твой старый бойфренд.

Она ухмыляется и слизывает каплю коктейля с края стакана. Я слежу за движением ее языка и мечтаю, чтобы он сейчас был у меня во рту.

— Странно, что ты достаточно стар, чтобы быть моим дедушкой?

Я закатываю глаза на ее поддразнивание, но на самом деле она полностью обезоруживает меня.

— А что бы ты сделал, если бы я в постели называла тебя дедулей?

Она наклоняется ближе. Теперь я могу заглянуть ей под майку, а глаза у нее буквально сверкают озорством.

Мне приходится приложить все силы, чтобы не рассмеяться на ее шутку, и еще больше — чтобы не перетащить ее через стол и не поцеловать так, чтобы она забыла собственное имя.

Я сохраняю невозмутимое лицо.

— Можешь называть меня Папочкой.

Ее рот открывается в маленьком потрясенном «о».

— Папочкой, значит? — мурлычет она.

От того, как это слово звучит из ее уст, мой член дергается.

— Ты полон сюрпризов, Тристан Бомонт.

Возможно, и так, но правда в том, что она может называть меня как угодно. Я просто счастлив быть здесь с ней. Счастлив, что она выбрала меня.

— И что же тебя удивляет?