Коттедж Блу стоит на скалистом холме, а море простирается прямо за задним двором, и выглядит он как воплощение прибрежной мечты. Идеально квадратный белый колониальный дом с двумя старыми дымоходами, выпускающими клубы дыма в серое небо. Прямо за задней дверью начинается старая каменная лестница, ведущая вниз, к каменистому пляжу. Фасад украшают большие круглые окна, из которых открывается прекрасный вид на океан.

Когда я въезжаю на подъездную дорожку, Ноа выходит из входной двери и направляется к своему грузовику, на ходу натягивая джинсовую куртку с подкладкой из овчины и поправляя круглые очки на переносице. Дреды собраны в высокий пучок, а виски и затылок коротко выбриты, открывая татуировки, которые поднимаются по шее. Выглядит он не слишком довольным.

Ноа машет мне рукой, когда я иду к нему, достает из кармана куртки настоящую, мать ее, деревянную трубку для табака и устраивает ее в уголке рта, одновременно похлопывая себя по карманам в поисках зажигалки. Он немного старомодный романтик и обожает подыгрывать своему образу моряка-рыбака. Прямо «Старик и море», только, в отличие от Хемингуэя, Ноа Уиткомб — один сплошной зеленый флаг.

— Твоя сестра — самый упрямый человек из всех, кого я встречал, — говорит он, прикуривая трубку и затягиваясь.

Аромат чистого табака — словно мед, земля и древесина — доносится до моих ноздрей. Запах приятный, совсем не такой, как от сигарет. Смешиваясь с морским воздухом и дыханием приближающейся осени, он пробуждает во мне чувство ностальгии.

— Что она на этот раз с тобой сделала? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает он, и складка между бровей становится глубже. — В этом и проблема. Китти написала мне, чтобы я заглянул к Блу, когда закончу сегодня в море.

Я стараюсь не ухмыляться. Моя тетя — маленькая чертова любительница совать нос не в свое дело, и я прекрасно знаю, почему она попросила Ноа заглянуть к Блу.

— Китти тебе написала?

Ноа кивает.

— Она знает, что мой причал рядом, и сказала, что Блу плохо себя чувствует.

— Дай угадаю: сестра сказала тебе, что с ней все в порядке и помощь ей не нужна?

— Именно, — отвечает он, качая головой. — Выглядит она, мать ее, совсем не здоровой.

В его темно-карих глазах читается боль, какая-то беспомощная досада — словно ему больно оттого, что он не может ничего сделать, чтобы моей сестре стало лучше. Такое выражение я уже видела у него, когда умер муж Блу, Феликс. Ноа оставался в стороне, пока Блу проходила через ад, потому что она отказывалась подпускать к себе кого бы то ни было.

Сочувственно похлопываю его по плечу и подмигиваю.

— Я о ней позабочусь.

— Спасибо, Деми. Еще увидимся, — отвечает он с заметным облегчением.

Я еще раз хлопаю его по плечу, затем прохожу мимо к входной двери Блу и захожу, даже не постучав.

Внутри пахнет, как всегда, Блу. Морской солью и тем же чистым парфюмом, который она купила во время учебы в Ирландии и с тех пор носит.

— Ноа, я тебе сказала. Ты накидал достаточно дров, чтобы огонь горел еще несколько часов. Со мной все в порядке, — доносится из гостиной хриплый, сорванный голос Блу — видимо, из-за какого-то вируса, который она подхватила.

— Это я, — просто отвечаю я и сворачиваю за угол.

Ноа был прав: Блу совсем не выглядит здоровой. Если бы не ее буйные алые кудри, она могла бы совершенно слиться с туманными сине-серыми оттенками стен и мебели. Из нее словно вытянули весь цвет и жизнь: под голубыми глазами залегли темные круги, а светлую кожу покрыла болезненная бледность.

— Привет, — хрипло выдыхает она.

Я ставлю сумку на журнальный столик и смотрю на сестру, свернувшуюся на диване под легким лоскутным одеялом нежного шалфейно-зеленого цвета. Цвет лица у нее — как у чуть теплой каши.

С улыбкой, насквозь пропитанной сарказмом, говорю:

— Ну ты прям красотка.

— Иди нахуй, Деми.

Блу закатывает глаза, но все-таки смеется, несмотря ни на что, и тут же заходится таким сильным кашлем, что ей наверняка больно. Ее огромный ирландский волкодав высовывает голову из-под одеяла, под которым он устроился рядом с ней.

— Привет, дружище, — говорю я собаке, одному из самых милых созданий на планете.

Я чешу его за ухом, пока Блу делает глоток воды и приходит в себя.

— Ты же знаешь, он откликается только на свое официальное имя, — слабо говорит она.

— Извини. Привет, Майк.

В ответ он лижет мне ладонь.

Несколько лет назад, когда Блу его приютила, я спросила, почему из всех возможных имен она выбрала именно Майка. Она велела мне посмотреть на его морду, и, сделав это, я все поняла. Он действительно выглядел как Майк. Другого имени для него просто не существовало.

Блу меняет положение и садится, но ее лицо тут же становится еще бледнее, и она морщится от боли. Я сажусь рядом на диван и прикладываю ладонь к ее лбу. Кожа обжигает — у нее жар.

— У тебя температура. Ты уже принимала какие-нибудь лекарства? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Я в порядке.

— Ты слишком умная, чтобы вести себя настолько тупо, — отвечаю я, устраивая пакет с продуктами на коленях и роясь в нем, пока не нахожу лекарство от простуды.