И еще кое-что. Оуэн продолжает звонить с неизвестных номеров. Если в это время телефон не при мне, а лежит на столе или прикроватной тумбочке, после первого же звонка он полностью выключается, а потом сам перезагружается. Возможно, мне просто нужен новый телефон, но на данном этапе я готова поспорить, что моему призрачному соседу мой бывший тоже совсем не нравится.

Сейчас первые выходные сентября, День труда, и я совершенно вымоталась, три дня подряд продавая туристам пластинки и книги. Ноги болят, а мой социальный ресурс исчерпан до последней капли.

Я сижу на веранде, завернувшись в одеяло и потягивая «Черри-Коук» с виски. Миттенс свернулась рядом со мной на удивительно крепких качелях, занимая гораздо больше положенного ей места.

Новая Англия сейчас находится в благословенной пограничной зоне между летом и осенью. Дни все еще теплые и солнечные, но ночи и раннее утро приносят осеннюю прохладу, словно обещание того, что нас ждет впереди. Ночное небо укрыто одеялом из звезд, а свежий холодный воздух пахнет костром. Я закрываю глаза и полной грудью вдыхаю этот аромат.

В начале этой недели я нашла на полке в библиотеке стопку старых, потрепанных фотоальбомов. У меня не было времени их просмотреть, потому что в магазине было слишком много работы. Но теперь стопка лежит на кованом столике передо мной.

Первый альбом, который я листаю, заполнен черно-белыми фотографиями пары, судя по всему, конца сороковых: день свадьбы, медовый месяц у Ниагарского водопада, ребенок и рождественские праздники в Бомонт-Мэноре. Дойдя до последней страницы, я откладываю альбом и беру следующий.

Обложка тихо скрипит, когда я его открываю, а увиденное внутри начисто лишает меня дыхания. Мне навстречу смотрит лицо Дженис Джоплин — она поет на сцене в Вудстоке. Судя по всему, фотография сделана сбоку от сцены. Она прекрасна, черно-белая печать на кремоватой, хорошо сохранившейся бумаге. Дженис поет с закрытыми глазами, раскинув руки, а длинные волосы развеваются на ветру. Я готова поспорить на собственную жизнь, что это оригинальный снимок, сделанный кем-то, кто действительно был там в тот день.

Я переворачиваю страницу и нахожу еще знакомые лица с Вудстока: Джими Хендрикс, Джоан Баэз, The Who, Creedence Clearwater Revival… А потом понимаю, что дело не только в Вудстоке. Здесь фотографии живых выступлений семидесятых, причем многие из этих концертов представлены в моем магазине виниловыми записями, каждая из которых стоит сотни долларов.

Грудь гудит от возбуждения. Я держу в руках кусочки истории. Кто-то был на месте всех этих легендарных концертов и фотографировал происходящее. Откуда взялись эти альбомы? Кто сделал эти снимки? Мне хочется вытащить их из альбома и вставить в рамки для магазина, но даже сама мысль об этом кажется каким-то святотатством.

Вот Джони Митчелл, в честь альбома Blue которой назвали мою сестру, мечтательно тянет слова в микрофон. Вот Led Zeppelin и Black Sabbath. Pink Floyd, The Rolling Stones. The Eagles, Queen.

Я осторожно провожу пальцами по целлофану, покрывающему фотографию моей самой любимой группы всех времен — Fleetwood Mac.

— Стиви, мать твою, Никс, — произношу я вслух.

Миттенс приподнимает голову, смотрит на меня, а потом снова утыкается мордой в мое бедро и засыпает.

Откуда все это взялось и как вообще оказалось здесь, в Бомонт-Мэноре из всех возможных мест?

Перелистывая на последнюю страницу, я нахожу кармашек, заполненный пропусками за кулисы со всех этих концертов. Внизу каждого напечатано: «Фотограф. Тристан Бомонт».

Я знаю это имя. От кожи головы до кончиков пальцев ног меня окатывает сильная волна холода. Тристан Бомонт был последним владельцем Мэнора, прежде чем тот перешел в доверительное управление, из-за чего все эти годы оставался пустым.

Тристан Бомонт умер в этом доме. Это единственное, что мне когда-либо было о нем известно, единственное, о чем вообще говорят в Айви-Холлоу, когда речь заходит о нем. И вдруг до меня доходит: когда-то у этого человека была целая жизнь — и, судя по всему, чертовски крутая. Но теперь его помнят только за смерть. От этой мысли мне становится грустно. Целая жизнь, сведенная лишь к ее концу.

Я достаю телефон и гуглю его имя. В первых результатах поиска — несколько статей о пожаре, историю которого я слышала уже бессчетное количество раз. Хэллоуинский шторм 1978 года обрушился на Айви-Холлоу, разрушив несколько исторических зданий на Главной улице и оставив весь город без электричества на следующую неделю. Молния ударила в Бомонт-Мэнор, вызвав пожар на чердаке. Никто, похоже, не знает, как именно все произошло, но в тот момент Тристан Бомонт оказался заперт на чердаке. Дождь был настолько сильным, что потушил огонь, прежде чем тот успел уничтожить остальную часть дома, но было уже поздно: Тристан погиб.