Грохот снова доносится снизу, и меня так резко пугает, что я вскрикиваю и хватаюсь за перила, чтобы не потерять равновесие. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его удары ребрами. Я уверена, что звук доносится с террасы.

— Блядское дерьмище! — огрызаюсь я.

Не знаю, злюсь ли я на себя за то, что так сильно испугалась, на то, что там продолжает производить этот шум, или сразу на все. В любом случае я злюсь, а вывести меня из себя не так-то просто.

На дрожащих ногах я делаю первый шаг вниз, вцепившись в перила изо всех сил. Шаг за шагом. Парадная лестница высокая и крутая, она изгибается вправо. Босые ступни чувствуют персидский ковер, настолько истершийся, что, похоже, он лежит здесь со времен постройки дома. Я знаю, что он красный и застилает лестницу дорожкой, покрывая только ее центральную часть, но в темноте трудно различить, где заканчивается ковер и начинается деревянная лестница. Я мысленно молюсь вселенной, чтобы пальцы ног не зацепились за торчащий край, и я не полетела кубарем вниз.

Если это случится, в этом доме будет уже два мертвых человека.

Я осторожно делаю следующий шаг, когда вокруг меня обвивается холодный ветер, поднимая волосы и обдавая кожу льдом. По спине пробегает дрожь. Я могла бы убедить себя, что это просто сквозняк из-за открытого где-то в доме окна, но знаю, что дело не в этом.

Это то же присутствие, которое я почувствовала на лестнице, когда впервые приехала сюда сегодня днем. Оно кружится вокруг меня, проходит сквозь меня — всего мгновение, прежде чем исчезнуть. Я чувствую, как оно движется вниз по лестнице передо мной.

Включается свет.

Я проглатываю очередной испуганный крик и судорожно выдыхаю.

— Спасибо? — произношу я вслух, словно спрашиваю, потому что не уверена, стоит ли благодарить призрака, который вообще-то и поставил меня в это положение. Но свету я все равно рада. С ним дом кажется менее пугающим, более теплым, больше похожим на мой и меньше — на место, которое принадлежит кому-то из мира мертвых.

Напряжение в плечах постепенно отпускает, и остаток лестницы я спускаю без происшествий.

На первом этаже все еще пахнет благовониями и свечами, которые я жгла вечером, и этот запах меня успокаивает. Еще одна мелочь, благодаря которой место кажется моим, и, как ни странно, она помогает мне почувствовать, что я хотя бы немного контролирую происходящее.

Я на цыпочках пересекаю холл и подхожу к парадным французским дверям из оникса. Собравшись с духом перед встречей с какой бы то ни было нечистью, ожидающей меня по ту сторону, я поворачиваю ручку и тяну. Дверь не поддается. С недоумением пробую еще раз. И тут замечаю длинный латунный засов, плотно задвинутый между двумя дверями.

Странно. Не помню, чтобы перед сном закрывала его. Я забыла запереть дверь? А если так, призрак сделал это за меня? Зачем?

Я тяну засов, и тот с металлическим скрежетом и тихим звоном освобождается. Наконец, после того, что кажется целой вечностью этой чертовой саги, я распахиваю двери и выхожу на крыльцо.

Сначала слышно только стрекотание сверчков в траве и мерцание светлячков, танцующих в воздухе, словно крошечные искры. Я чувствую запах моря, хотя оно в нескольких милях отсюда. Луна полная и яркая. Полоска тревожного пота, выступившая в пояснице, остывает и высыхает на ветру, который обвивается вокруг ног и забирается под просторную футболку. Пульс наконец замедляется, и я впервые с момента пробуждения могу глубоко вдохнуть.

А потом слева от меня что-то шуршит и гремит. Нервы на пределе, и звук заставляет меня снова подпрыгнуть. Но на этот раз я уже не так боюсь.

Большой овальный вазон из оцинкованной стали лежит вверх дном на крыльце, оставляя за собой след из земли и трав, которые в нем росли, и, переваливаясь, движется по доскам. Грохот, который я слышала из дома, совершенно не соответствует тому, что я сейчас вижу. Но тут вазон неуклюже врезается в кованый стол на террасе, и раздавшийся удар разносится по ночи, словно колокольный звон.

У стены стоит старый деревянный веник для уборки листьев. Я беру его и подхожу к перевернутому вазону. Остановившись на безопасном расстоянии, просовываю конец веника под край вазона и переворачиваю его обратно.

Под ним сидит маленький опоссум, весь перепачканный землей.

Я не могу сдержать смех. Господи, и вся эта драма из-за этого маленького идиота.

— И все это из-за тебя? — спрашиваю я.

Он какое-то мгновение смотрит на меня круглыми от ужаса глазами, а потом широко раскрывает пасть, словно собирается на меня заорать. Не могу его винить. Наверное, ему неловко из-за всего этого переполоха. Мне бы тоже было неловко.

Опоссум, должно быть, понимает, что свободен, потому что тут же бросается в ночь, вероятно, как можно дальше от моего дома.

Я прислоняю веник к стене дома, оставляя беспорядок из земли и трав на потом. Когда оборачиваюсь, Миттенс сидит в дверях и смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

— Очень мило, что ты все-таки пришла, — говорю я. — Мне бы не помешала твоя помощь.