Возможно, теперь за неповиновение они расстреливают на месте, вместо того чтобы морить их голодом. Отсутствие доказательств не притупляет боль; оно её усиливает. Она проделывает в моей груди такую огромную дыру, что мне кажется, я потеряю способность дышать.

Меня начинает накрывать удушливая жара.

С хрипом втягивая обжигающий воздух, я отрываю взгляд от злосчастной линии забора и перевожу его на командира, а на языке уже скапливается яд.

Изо всех сил я выдёргиваю свою руку из его хватки. Его лицо мгновенно мрачнеет, когда он видит моё, и я делаю то, за что, как я знаю, мне влетит. Закипая от ярости, я бью его наотмашь по лицу.

— Как ты, блядь, смеешь?

Гнев. На его виске вздуваются вены. Обычно я придерживаю своё вопиющее неуважение к мужу, выпуская его только наедине, зная, что на глазах у Пустых это не принесёт мне ничего, кроме осуждения. Это наш предпоследний день в пути, и я думала, что он намеренно исключил мой старый дом из маршрута из заботы обо мне.

Из-за, осмелюсь сказать, любви.

Мне хочется плюнуть на это слово, растоптать его и заколоть.

Что такое любовь для этого человека? Он ни черта не смыслит в любви к другим.

Две огромные руки впиваются мне в плечи, позволяя двери с грохотом захлопнуться за моей спиной, оставив Санни в машине, и моё тело с силой впечатывается в металл.

Его хватка груба и угрожающа, она демонстрирует его власть над моим телом, и моё тело отвечает желанием, простреливающим прямо в лоно.

Если бы только я не нуждалась в нём так сильно. Приблизившись губами к моему уху и тяжело дыша, он рычит:

— Никогда больше не смей проявлять неповиновение на глазах у моих людей. Ты меня слышишь, жена?

Пальцы впиваются в плоть. Взгляд пронизывает насквозь.

Я смотрю поверх его головы на тот самый кусок забора, который отнял у меня всё; пустота внутри меня наполняется и закипает невыплаканными слезами, превращаясь в расплавленную лаву.

— Пошёл на хуй, муж. — Мои зубы оскалены, как у бешеной. — Ах да, точно, ты ведь уже заставляешь меня это делать, не так ли?

Пока он нависает надо мной, я тянусь к нему так, что мы оказываемся почти нос к носу.

— Я. Тебя. Ненавижу.

Его возвышающаяся фигура теперь полностью поглощает нас, его нижняя половина прижата к моей, пульс бешено бьётся в неровном ритме — неуверенно, — его ресницы опускаются слишком близко в попытке обрести спокойствие. Явно не во мне. Я — лишь бушующий поток разрушения, явившийся сюда, чтобы уничтожить его жизнь. Его Шторм.

Отпустив меня на удивление мягко, он отталкивается от машины и рявкает приказ своим личным надзирателям:

— Отвезите мою жену и сына домой. Её гормоны выходят из-под контроля.

Мне хочется закричать вслед его напряжённой, удаляющейся фигуре, во всю глотку заорать «Ублюдок!». «Я тебе покажу выходящие из-под контроля гормоны!» Однако, прежде чем я успеваю собраться с мыслями, незнакомая рука хватает меня за предплечье, и я леденею; от этого бесцеремонного прикосновения с моих губ срывается вскрик. Я смотрю на широкую спину мужа, который замирает и медленно разворачивается, игнорируя мастера фабрики, что-то вещающего рядом с ним.

Мщение. Оно написано у него на лице. Я думала, что разозлила его, но это уровень, которого я никогда прежде не видела. Если бы этот взгляд когда-нибудь обратился в мою сторону, я бы, наверное, обмочилась. Это всё то, каким я себе и представляла командира Хало. Преступным.

Дёрнув меня в сторону, чтобы открыть дверцу машины, надзиратель, держащий меня за руку, остаётся единственным человеком на парковке, который не заметил своего командира и того первобытного ужаса, который излучают остальные надзиратели. Можно было услышать, как падает булавка.

— УБЕРИ РУКИ ОТ МОЕЙ ЖЕНЫ.

Звук, сорвавшийся с губ моего мужа, разносится утробным эхом по открытому пространству, точно поражая цель. Надзиратель, держащий меня, отдёргивает руку, словно по волшебству.

Командир надвигается на нас хищным шагом, жаждая пустить соленс.

Вся бравада покидает надзирателя, и он дрожит как осиновый лист перед нами и нависающим над ним мужем-громадиной. Мелек отводит кулак назад и наносит прямой удар с правой прямо ему в лицо. Мужчина падает на гравийную дорогу без сознания с расплющенным носом.

— Садись в машину, и как только вернёшься домой, ложись отдыхать, — сначала он обращается ко мне, а затем переводит внимание на остальных надзирателей, окруживших нас. — Это ваше единственное предупреждение. Следующий, кто прикоснётся к моей жене, лишится головы.

Ох, блядь. Мужчины-Пустые согласно вскидывают подбородки, а я проскальзываю в открытую дверцу машины и обнаруживаю Санни, который в наушниках блаженно слушает одобренную Хало аудиосказку и увлечённо рисует. Я ненавижу эти сказки. Это пропаганда Хало для промывания детских мозгов, но в этот момент, сидя в кресле и слегка дрожа, я никогда не была за них так благодарна.

Тяжёлая рука протягивает ремень безопасности поперёк моего тела, и тёплые пальцы ложатся мне на живот.