Он ритмично поглаживает моё ноющее плечо. Я обдумываю это предложение. Мелек задерживает губы у моего уха на мгновение дольше необходимого, быстро целует меня в висок, а затем отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Папа, а почему люди здесь такие грязные? — Голос Санни доносится до Мелека, и он опускает взгляд на нашего притихшего ребёнка; черты его лица смягчаются. Опустившись на корточки, он подхватывает маленького, безупречно одетого мальчика в чёрных бриджах и белой блузке, и сажает его себе на плечи. Санни заливисто смеётся.

Если бы и мне было так же легко всё забыть.

Он не игнорирует вопрос сына и отвечает:

— Эти люди работают на земле, поэтому для них естественно пачкаться в течение дня. Точно так же, как когда ты помогаешь маме в саду.

Не в силах выносить эту сцену, я отвожу взгляд от мужа и смотрю на фермеров, чьи глаза прикованы к нам. Это не лица людей, которые испачкались, проведя пару часов в саду. Это лица тех, кто днями напролёт работает почти без воды, когда пересохший рот — твой постоянный спутник, а даже слюна становится роскошью.

Тук.

Тук.

ТУК.

Сердце замирает, меня наполняет странная лёгкость. Воздух обжигает. Перед глазами всё плывёт, очертания искажаются — израненная плоть, истощённые тела, хриплый кашель, карие глаза…

— Мелек. — Мой голос звучит как тихое предупреждение — это всё, на что меня хватает, прежде чем оцепенение берёт своё, и я падаю на землю. Я не успеваю удариться; проклятое слово «Шторм» бьёт по ушам, и две сильные руки подхватывают меня, прижимая к уютной груди, пахнущей пряностями и кожей.

***

Трепеща ресницами, я прихожу в себя и обнаруживаю, что лежу на чём-то, похожем на стёганое одеяло. Чьи-то нежные ручки нетерпеливо сжимают мои щёки.

— Мама, ты проснулась?

Широко открыв глаза, я вижу перед собой сияющие серые глазки и улыбаюсь.

— Да, малыш.

Санни поворачивает голову и кричит:

— Она проснулась, папа!

Я морщусь от громкого звука.

Смешок становится всё громче.

— Спасибо, сынок.

Над нами нависает фигура Мелека. Он взъерошивает волосы Санни.

— Как насчёт того, чтобы пойти поискать свои игрушки в чемодане?

Получив освобождение от своих обязанностей, мой мальчик спрыгивает с кровати и несётся через всю комнату к двум чёрным сумкам. Мелек велел нам брать минимум вещей, и Санни разрешили взять только пару игрушек. Хорошо, что я вспомнила про его альбом для рисования и карандаши; он обожает рисовать.

Жёсткий матрас прогибается, когда Мелек садится рядом со мной и кладёт руку мне на живот.

— Тебя осмотрел медик. Сказал, что это, скорее всего, от переутомления, и тебе нужно отдохнуть до конца дня.

Его пронзительный, затравленный взгляд говорит о другом. Дело не просто в усталости. Опустив голову, он наклоняется ближе; его жар проникает в меня. Так близко, что трудно сопротивляться желанию оказаться в его объятиях. С его губ срывается тяжёлый вздох.

— Мне не следовало привозить тебя сюда.

Я не мигая смотрю на его суровую, каменно сжатую челюсть — она всегда в напряжении. Мои пальцы ласкают её грубые очертания. Может, если бы он расслабился, показал бы больше того, что скрыто внутри, мы могли бы… Нет.

— Зачем ты нас привёз? — Мой голос едва слышен; я поднимаю взгляд, встречаясь с его потемневшими радужками. Мне хочется прикасаться к нему ещё. К этой едва заметной морщинке между бровей… Кончики моих непокорных пальцев жаждут исследовать их неизведанные глубины. У меня возникает непреодолимое желание утешить моего командира, который каким-то образом сумел пробраться в те пустоты, что отчаянно жаждали заполнения.

Опустив взгляд, он смотрит на малыша, который в безопасности растёт в моём теле.

— Теперь, когда Мэри нет, я больше никому не могу доверить присматривать за вами.

Я так и знала. Мэри была его соглядатаем. С годами я научилась скрывать от неё некоторые вещи, если только не хотела, чтобы о них узнал Мелек. О чём-то я специально ей рассказывала, именно для того, чтобы это дошло до него. Она была единственным человеком в доме, у которого был телефон с прямой линией связи с командиром. Даже я не была удостоена такой привилегии. Меня всегда классифицировали как склонную к побегу. В этом плане ничего не изменилось.

Опираясь на кровать, я принимаю сидячее положение. Мой муж быстро подбивает подушки за моей спиной. Я позволяю ему суетиться, не желая выслушивать его лекции или терпеть наказания.