На шумном рынке люди медленно расступаются, огибая нас. Мой подбородок упрямо вздёрнут; я знаю, что это, вероятно, конец нашего пути. Наворачиваются слёзы. Но я не могу дать им волю.

Он наклоняет голову и срывается на бег, таща меня сквозь ящики и рыночные тележки — в нашем кильватере падают случайные консервные банки. Лавируя между товарищами-фермерами, он затягивает меня в уединённый коридор. Тот, на который я никогда не обращала особого внимания. Зона, закрытая для нас. Не верёвками, а на ментальном уровне. Позади поднимается суматоха, а мы добираемся до двери без опознавательных знаков. Не дав мне и секунды перевести дух, Никс бесцеремонно проталкивает меня на ту сторону.

Внутри лежат наши забытые мешки и стоит большой чёрный грузовик; рулонная дверь кузова поднята в ожидании. Почему у этих дверей нет надзирателей?

— Шторм, посмотри на меня.

Нетерпеливо Никс хватает меня за лицо. Карий встречается с голубым. Я вглядываюсь в него, желая запечатлеть его в своей памяти в мельчайших деталях. Белый шрам на левой щеке, оставшийся после того, как он сорвался со стержня в двенадцать лет. Тёмные круги под глазами от недосыпа, потому что он выполнял двойную норму работы — за меня, за маму. Ямочка на подбородке. Моя рука сама собой тянется, чтобы очертить её.

Моё тело цепенеет, когда я прикасаюсь к его разгорячённой коже. За этим следует тоска, и мне становится трудно отвести взгляд.

— Ты спрячешься в этом грузовике и забудешь о существовании этого места.

Я упираюсь.

— О чём ты говоришь? Я не оставлю тебя или маму. Ты с ума сошёл?

Я лучше умру.

— Чёрт, Шторм.

Его пальцы впиваются мне в шею, пока он держит мою челюсть. Я дорожу этой болью, надеясь, что от него останутся следы.

— Я говорил маме, что она должна была тебе рассказать.

Моё сердце выпрыгивает из груди от этого странного заявления.

— Слушай меня, потому что я скажу это только один раз.

Мой слух напряжён до предела, я не могу оторвать взгляд от сталкивающихся золотых и тёмно-карих оттенков его естества. Я не хочу, чтобы он говорил дальше, но он всё равно произносит:

— В тебе пятьдесят процентов соленса Хало. — Его шёпот звучит хрипло.

Ёбаная Пустая. Я не могу быть одной из них.

Нет.

Никогда.

Я не могу.

Я не буду…

В желудке бурлит кислота — то самое чувство, которое возникает после того, как съешь испорченный фрукт.

Моя голова порывается замотать из стороны в сторону. Но Никс, к моему разочарованию, крепко удерживает меня на месте.

Это хуже смерти.

Я одна из них.

Отбросы земли. Значит, и я отброс. Значит, они заберут меня.

Моё желание наконец-то сбывается.

Я наконец-то получаю то, чего хотела.

Смех клокочет в горле, но тут же подавляется подступающей желчью.

Я хочу рухнуть к ногам Никса, но он продолжает держать меня, и я не понимаю, почему он всё ещё хочет прикасаться к чёртовой Пустой. Браслеты на моих запястьях горят огнём.

Мои нижние веки полны невыплаканных слёз. Я всегда старалась быть сильной. Всегда держала всё в себе. Пыталась найти радость. Какой абсолютный фарс.

— Но когда мне было шесть, мама уколола мне палец и… — лепечу я, надеясь найти выход из этого кошмара.

— И вместо того, чтобы считать твой соленс, фейри считал мамин, — с сожалением отвечает он.

Измена. Синего фейри, которого заковали в цепи и заставили проверять наш соленс, могли убить и за меньшее. Вероятно, он уже мёртв.

Отрицание — единственный действенный, рациональный инструмент, который у меня остался. Я не Хало. Я не наполовину кто-то там. Я человек. Мы все люди. Включая Пустых, даже если они считают себя высшей расой. У них нет магии. Она есть только у существ из Земель Фейри, а они её эксплуатируют, как эксплуатируют нас, фермеров.

— У меня не серые глаза. Они голубые.

Сломанные ногти впиваются в его грубый грязный комбинезон. Я умоляю, мысленно заставляя его присмотреться внимательнее, как будто это может хоть как-то помочь нашему положению. Однако при правильном освещении сквозь густую синеву проглядывает паутинка серебра. Этого никогда не было достаточно, чтобы заставить других насторожиться. Но этого было достаточно, чтобы Никс не раз задерживал взгляд на моих глазах — скрытое знание, которого я раньше не понимала. Теперь понимаю.

— Они не забирают с цветными глазами.

— Теперь забирают.

Его хватка ослабевает, и я оседаю на холодный цементный пол.

— Дерьмо. — Он опускается вместе со мной, прижимая меня к своей груди. — В Хало есть серонды. Это не такая уж редкость.

— И что, я буду продолжать быть серондом, но в окружении их? — выплёвываю я.

Я не хочу быть похожей на них. Не хочу, чтобы во мне был их мерзкий соленс. Одного процента и так достаточно — пятьдесят процентов просто уничтожают душу. Пятидесяти процентов достаточно, чтобы содрать с себя кожу. Сварите меня заживо и скажите, что я хорошо прожарилась. Я приму это, лишь бы избавиться от них.