— Что? Ты никогда раньше не ставил мне пару десятков засосов? — Его пальцы яростно зарываются в волосы; он окидывает взглядом комнату. — Мне нужно напоминать тебе о тех многочисленных отметинах, которые ты оставлял на моём теле за последние двенадцать лет?

— Но не таких. — Его голос срывается, гнев перерастает в боль. — Ты сплошной синяк. Я этого не делал. И чья это спальня?

Беглого взгляда на обстановку должно быть достаточно, чтобы он понял: мы больше не в Хало. Но, кажется, до него это ещё не до конца дошло.

— Ой, да брось, Мелек. Не строй из себя святошу. Ты отлично умеешь превращать моё тело в игрушку для своих утех. Ты занимаешься этим уже больше десяти лет. А находимся мы в доме Адама, в Землях Фейри. Знаешь, того самого, твоего самого многообещающего рекрута?

Я сбрасываю ещё одну бомбу в самый неподходящий момент — злость берёт надо мной верх.

Вскочив с кровати, он широким шагом направляется к двойному эркеру и выглядывает наружу.

— Мы не можем быть в Землях Фейри. Это невозможно. Где мы, Шторм? И хватит пудрить мне мозги.

Он как будто вообще не слышал ни слова из того, что я говорила с момента его пробуждения.

— А ты знал, что ты на четверть фэй? — Я небрежно запускаю ещё одну ракету и тут же об этом жалею.

Он медленно поворачивается; его обнажённое тело выставлено напоказ, член стоит в полной боевой готовности. Ярость заполняет уголки его глаз, в них начинают клубиться металлические искры.

— Что ты сказала? — Он наступает хищной походкой, приближаясь к кровати; его твёрдая плоть покачивается в такт шагам. Я бы съёжилась от страха, если бы этот вид не возбуждал меня до одурения.

— Я сказала, что ты на четверть фэй. Тебе слух проверить, старичок?

Мышцы живота напрягаются, из-за твёрдых кубиков пресса вырывается рокочущий смешок, поднимаясь к горлу.

— Ёбаный ад, Шторм. Мне следовало их послушать. Надо было просто жениться на той милой, покорной девчонке из Хало. — Вышагивая по спальне, он скребёт бороду, бормоча себе под нос: — Но я же не послушал, да? Мне достаточно было одного взгляда в твои глаза, и я захотел тебя так, как никогда в жизни ничего не хотел. Я думаю только о тебе. Я мечтаю только о тебе. Я уходил на работу и гадал, чем ты там занимаешься дома. Я тренировался до изнеможения, чтобы приглушить ту жажду, которую испытывал к тебе каждую ночь, но всё равно, возвращаясь домой, я ни черта не мог с собой поделать. Ты поглотила меня. Если бы тебе не нужно было спать, я бы не вылезал из тебя всю ночь. Я не понимал этого. И до сих пор не понимаю. Ты — моя слабость. Я увидел тебя и захотел упасть к твоим ногам, умоляя о пощаде, потому что моё сердце никогда не будет достаточно сильным для тебя. Разве ты не видишь? Я тебя не достоин. Ни твоей смелости, ни твоей любви. Но я заботился о тебе. Я был одержим, и я брал. Я изматывал тебя, пока ты не была готова отдать мне всё, что я хотел. Но ты никогда не была счастлива, правда?

Закончив свой сбивчивый монолог, он останавливается и смотрит на меня; в его глазах мерцает скорбь.

Моё сердце разрывается и за него, и за себя. Я сломала его. И теперь уже слишком поздно, потому что я его люблю.

— Нет. — Прижимая к себе простыни, я вытираю слёзы, текущие по лицу.

Я вижу тот момент, когда сквозь него проступает зверь — серый цвет сменяется серебром. Но мне уже всё равно, я увидела достаточно. В его броне образовалась брешь, и он топит меня в своих тайнах, открывая те части себя, которые я всегда хотела узнать. По крупице. Одно убеждение за другим.

Всё внутри меня рвётся к нему. Утешить его. Но логичная часть моего мозга напоминает мне, как этот человек был готов держать меня и наших детей взаперти во имя безопасности. Каков был его план, если бы я так и не сбежала?

Одинокая слеза скатывается по его бледному от боли лицу. И этого достаточно, чтобы я сломалась. Для кого-то пустяк, но для меня это значит всё. Мелек не плачет. Он не показывает грусти. При виде этого я бросаюсь к нему, забыв обо всём, что привело нас к этой точке. Но вместо раскрытых объятий он разворачивается и пулей вылетает за дверь, едва не сорвав её с петель.

— Будь ты проклят, Мелек, — всхлипываю я.

По ту сторону раздаётся громкий рёв, за которым следует грохот мебели, разбивающейся о стену; я вздрагиваю. Проводя пальцами по цепочке следов на своей коже — от розовых до красных и фиолетовых — я делаю глубокий вдох, заставляя успокоиться тот самый орган, из-за которого я вляпалась во всё это.

Это моя вина. Мелек только-только пришёл в себя, а я устроила разнос, желая сделать ему больно за то, что он ничего не помнит. И теперь мне придётся всё расхлёбывать.