— Ну же, — подзадориваю я. — Я вижу, что хочешь. Прямо сейчас хочешь.

— Не хочу, — говорит он совершенно ровным тоном.

Я лихорадочно перебираю в голове истории — нужно что-то, что его пробьет.

— В первый год учебы я делала свою самую первую полноценную оценку состояния пациента. Наставница наблюдала за мной, еще и несколько студентов рядом стояли, так что я была дико нервная.

Я отпиваю вина, чуть-чуть храбрости не помешает. Рассказывать это человеку, который сам учился на врача, в сто раз страшнее, но улыбка Ноя точно стоит моего позора.

— Я слушаю сердце пациентки и начинаю паниковать, потому что биение почти не слышно. Я переставляю стетоскоп, ищу хоть что-то яснее, а сама уже мысленно репетирую, как скажу всем, что пациентка умирает. И тут наставница берет мою руку и переносит на другую сторону груди. Туда, где сердце вообще-то находится.

Ной делает глубокий вдох, губы сжимаются, будто он борется с улыбкой. Но пока держится.

— Еще был случай, когда я случайно сказала пациентке, что пальпирую живот, чтобы проверить, щекотно ли ей, вместо того, чтобы сказать — болезненно ли. А еще — когда я собиралась ставить катетер справа, откинула одеяло и обнаружила, что у пациента просто нет правой руки.

Ной взрывается смехом. Смехом. Настоящим. И улыбается.

И это зрелище великолепно. Его лицо совсем меняется — глаза светлеют, появляются улыбки в уголках, а губы раскрываются, показывая ровные белые зубы.

— Хочу отметить, что на самом деле я очень хорошая медсестра, — говорю я. — Или буду. Все это случилось на первом семестре практики. Кроме случая с катетером — это было в прошлом месяце. Но такое вообще-то могло произойти с кем угодно.

Он долго смотрит на меня.

— У меня нет сомнений, что ты будешь отличной.

— Правда? — В моем голосе звучит неожиданная уязвимость. Я действительно верю, что стану хорошей медсестрой. Если найду работу. Но мысль о том, что мне придется работать без наставника над плечом, иногда давит. — Надеюсь.

— Сначала будет страшно, — говорит Ной. — Когда поймешь, насколько сильно пациенты на тебя рассчитывают. Но к этому привыкаешь. Главное — не переставай задавать вопросы. Если чего-то не знаешь — спроси. Лучше спросить, чем натворить глупостей.

— Звучит разумно, — говорю я. Потом меня осеняет. — Подожди. Так ты познакомился с моим братом? Как его врач?

Ной кивает.

— Типа того. Я тогда еще не был врачом. Но у меня была стажировка по спортивной медицине в медшколе, и я провел две недели в Харвест Холлоу с командными терапевтами. Я встретил почти всех игроков, но Алек мучился с коленом, так что я видел его чаще остальных.

— Проклятое колено, — бурчу я. — Он всю карьеру с ним мучился.

— Он хороший парень, — говорит Ной, и мое сердце теплеет.

— Да. Он лучший.

Он снова смотрит на огонь, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его профиль — прямой нос, аккуратный шрам перед ухом, уходящий в бороду.

— Тебе правда нравится здесь? — спрашиваю я, и он удивленно переводит на меня взгляд.

— Это как дом, — говорит он. — Но временно. Еще пару недель и мне придется думать, куда дальше.

— Ты не хочешь… — Я осекаюсь, не желая давить.

— Ничего, — отвечает он. — Спроси.

— Мне просто любопытно: ты поедешь домой-домой? Ты близок с родителями? Помню, ты говорил, что они в Эшвилле.

Он делает глоток вина.

— Родители замечательные. Но… — Он ставит бокал, проводит рукой по бороде. — Сейчас все сложно. Мой отец тоже врач. Травматолог.

В его голосе такая тяжесть, что я понимаю: смысл в его словах гораздо глубже, чем просто профессия его отца.

— Его расстраивает, что ты больше не практикуешь? — спрашиваю я.

Он долго молчит. Но я уже чувствую: если хочешь услышать Ноя, нужно уметь ждать.

— Он и не говорил, — произносит он наконец. — Но ему и не нужно. Я вижу это по глазам. Он смотрит на меня так, будто я сломан.

Мы сидим в тишине. Я не могу дать ему совет — у меня нет права. Но я хочу понять.

— С оговоркой на мой маленький опыт, — тихо говорю я, — мне легко представить, что кому-то нужен перерыв от интенсивности неотложки. Это не делает тебя сломанным. Может быть, ты ушел потому, что просто не хотел этим заниматься?

На этот раз Ной отвечает сразу.

— Я люблю быть врачом.

Я замираю, обдумывая, заметил ли он сам, что сказал люблю — не любил. Совсем не так, как раньше, когда утверждал, что он уже не доктор.

Я подтягиваю ноги к груди, обнимаю их руками.

— Тогда почему ты ушел?

Он молчит с минуту, потом начинает говорить.