Я удерживаюсь от абсолютно неподобающего порыва предложить ему остаться и согревать меня лично, и просто киваю:

— Принято. У меня есть теплые штаны.

Он кивает — довольный моим ответом — и поворачивается к коридору, где оставил поленья.

— Можно занести это?

Я прикусываю губы, но все же выдыхаю.

— Твои дрова?

Он протяжно вздыхает, будто заранее знал, что так будет.

— Я сам попросил, да?

Я улыбаюсь и беру у него фонарь.

— Ты и твои дрова — всегда желанные гости.

Я отхожу в сторону и наблюдаю, как он заносит охапку поленьев в комнату. Он опускается на колени у камина и работает быстро, уверенно. Для него это почти как рефлекс.

— Этого хватит, — говорит он. — Камин не будет гореть всю ночь, но станет теплее. Утром я разожгу его снова.

— Спасибо, — говорю я, подходя ближе. У камина стоит уютный уголок: два кресла-качалки напротив друг друга, маленький столик и толстый тканый коврик. Я опускаюсь в кресло напротив Ноя, который все еще сидит у огня. — Как думаешь, это значит, что встреча отменится?

— Вряд ли, — отвечает он. — Снег слишком слабый, чтобы отключение было масштабным. Думаю, завтра свет включат. Во всяком случае, так написали в сообщении из электросети, когда я отправил уведомление.

— И ты говорил, что погода потеплеет и все растает?

— Поверить сложно, но да. Завтра к обеду будет понятно, каким выйдет сочельник.

Он слегка меняет позу, усаживаясь на коврик, колени согнуты, руки лежат на них. Он смотрит в огонь и долго молчит. Я чувствую, что он собирается что-то сказать, поэтому не двигаюсь и жду.

— Меган, — наконец произносит он, потом откашливается. — Прости за то, как я... — он запинается, будто ему сложно подобрать слова. Не столько из-за извинения, сколько из-за самого разговора. — Прости, что накричал на тебя.

Он поднимает взгляд. В полумраке от огня глаза кажутся темными.

— Я не силен в разговорах. Особенно в таких. — Его голос немного хрипнет на последних словах.

Я почти вступаю, почти начинаю успокаивать, заполнять паузу, как делаю всегда.

Но иногда, чтобы услышать человека, нужно просто дать ему пространство.

— Это для меня трудная тема, — продолжает он. — По многим причинам. И из-за отца. И из-за того, что я сам от себя ожидал. Ты не была неправа, когда спросила и когда предложила выслушать. А я был неправ, что так резко все оборвал.

— Все в порядке, — говорю я. — Правда.

Он кивает, затем тянется назад, снимает плед с другого кресла и протягивает мне.

— Детская реанимация, значит? Тяжелое решение.

Я накрываю ноги пледом.

— Да. Будет нелегко. Но это была моя последняя практика в школе, и мне там понравилось. Мне нравится задача. И дети куда лучше взрослых.

Он тихо смеется.

— Много медсестер поспорили бы с тобой.

— Мои соседки по комнате спорят со мной каждый день. Но мне нравится. Дети, младенцы — все мои.

После еще короткой паузы Ной шевелится, будто собирается встать.

— Тебе бы лечь спать, — говорит он. — Тебе что-нибудь нужно?

Мне, возможно, это просто кажется, но звучит он... чуть надеюсь? Как будто на самом деле не хочет уходить.

— Знаешь... я пока не хочу спать. Может, посидишь со мной? Поможешь допить вино, которое Оливия оставила в качестве приветственного?

Его брови поднимаются. Он думает. Так долго, что я уверена: он сейчас откажется.

Но Ной кивает.

— Перед приветственным вином трудно устоять.

Глава 11

— Удивлена, что ты решил остаться, — говорю я, пока Ной подходит к комоду за вином.

— Почему? — Он протягивает мне бокал, ставит второй на столик и начинает открывать бутылку штопором.

— Потому что это в точности то, чего хочет Оливия. Она оставила в моей комнате два бокала, и вот — мы ими пользуемся. Для нее это была бы победа.

Я поднимаю бокал, а он наливает мне половину.

— Я ей не скажу, если и ты промолчишь, — произносит Ной, и в низком свете его голубые глаза блестят. На губах играет едва заметная улыбка, будто он отчаянно пытается ее сдержать.

А я уже начинаю зудеть от желания увидеть ее полностью — настоящую, открытую, а не эти крошечные вспышки, которые он мне до сих пор позволял.

Он откашливается и делает большой глоток вина. Готова спорить: он делает это, чтобы скрыть лицо.

— Что нужно, чтобы ты это сделал? — спрашиваю я, нарочно невинным тоном.

— Чтобы что?

— Что нужно, чтобы заставить тебя улыбнуться?

— Многое меня заставляет улыбаться.

— Тогда почему я этого ни разу не видела?

Он закатывает глаза.

— Ты видела.

Я выпрямляюсь.

— Нет. Я видела усмешки. Крошечные улыбки. Но не настоящую. Что должно случиться, чтобы ты просто… отпустил себя? Чтобы улыбнулся так, будто в мире вообще нечему грустить?

Он проводит ладонью по лицу и это жест человека, который сейчас пытается НЕ улыбнуться.