– Все правильно. Поедешь с ним и будешь играть роль его дочурки, – закивал этот подонок. – Если хочешь мне возразить, я на всякий случай напомню про твою маму. Она у меня. Но раз ты хорошо себя вела, я начну лечение. Дорогое лечение, но раз ты помогаешь мне, я буду помогать тебе. Баш на баш. Справедливо, да?

Этот урод и слово «справедливость» были совершенно несовместимы, но я промолчала. Сил на то, чтобы спорить с ним, не было.

– Отправишься с Вальзером, и чем ближе ты к нему будешь, тем ближе к нему буду я, – сказал загадочную фразу Стас.

– Вы не боитесь? – спросила я.

– Чего?

– Что он узнает правду.

Стас некоторым

– Это ты бойся, лапа. Если Вальзер правду узнает, тебя первую порешает. Теперь ты в игре. Хода назад нет. Да и не позволю я тебе назад пойти. Тебя похоронили, так и ты сама себя похорони.

Перед глазами появилось то самое фото с нашими могилами, которое Стас показывал мне. Стало жутко. Но все, что мне оставалось – действительно себя похоронить. Навсегда.

На следующий день меня выписывали – с предписанием, что еще несколько раз мне придется приехать в клинику. У меня не было вещей, но Стас привез мне рюкзак, который принадлежал Владе, и одежду: джинсы, футболку, куртку, белье. Все брендовое, дорогое. Перед тем, как покинуть клинику, меня напоследок отвели в смотровой кабинет, и когда закончили, я вдруг спросила:

– А что с Дарьей? – спросила я

Доктора переглянулись. В их глазах появился страх, и я почувствовала неладное.

– Пожалуйста, скажите, что с Дарьей? – повторила я. – Мне важно знать.

– Умерла она. Сердечный приступ, – неохотно ответил один из докторов.

– А с сыном ее? – выдохнула я испуганно.

– Клиника выделила деньги на его лечение. В знак помощи семье, – скупо ответил второй доктор. – Владислава, вам пора, вас ждут. Не смеем задерживать.

Мне ничего не оставалось, как уйти. Чувство вины давило с такой силой, что я едва передвигалась. Медсестра погибла из-за меня. Как мне с этим теперь жить?

«Не жить, а существовать», – поправил внутренний голос.

Вальзер вместе со Стасом и какими-то крепкими парнями встретил меня в холле. Снова осмотрел с ног до головы, будто бы проверяя, точно ли я – его дочь. После чего молча проводил меня до машины и даже открыл передо мной дверцу. Прежде чем сесть в огромный черный автомобиль, я оглянулась – по иронии судьбы, клиника, в которой меня заперли, находилась всего лишь в нескольких кварталах от нашей с мамой квартиры. Наверное, в моих глазах появилось такое отчаяние, что Стас занервничал. Он незаметно достал из кармана телефон и потряс им, явно намекая на видео с мамой.

Я хотела ненавидеть его в это мгновение, но для ненависти не было сил. Сломанные куклы не способны бороться.

Я села в салон автомобиля, Вальзер занял место рядом со мной, и мы поехали в аэропорт. За моей спиной оставалась вся моя жизнь. Все мои мечты, стремления и цели. Моя любовь.

«Прости, что сделала больно, Игнат. Надеюсь, ты будешь счастлив».

Глава 17. Чужая мать

– Перед аэропортом заедем кое-куда, – сказал неожиданно Вальзер, и я кивнула.

Я до последнего не знала, куда он решил заглянуть. Снова появились мысли, что он все понял и везет меня убивать. Но было так безразлично, что я просто смотрела в окно на знакомые улицы, на которых почти не осталось снега. Началась весна, и вместо снега на дорогах и тротуарах виднелась грязь, подмерзшая за ночь.

Мы оказались в одном из отдаленных районов, где за унылыми жилыми домами приютилось несколько старых корпусов с серыми окнами. «Психоневрологический интернат», – значилось на блеклой табличке, что висела над входом в один из них. Я вошла внутрь следом за Вальзером и одним из его охранников. Внутри нас уже встречал мужчина в клетчатом свитере – он оказался директором. Он поздоровался со мной, назвав по имени, из чего я сделала вывод, что Владу он видел и не заподозрил подмены, хотя, вероятно, удивился сменой имиджа. Затем пожал Вальзеру руку, нервно поблагодарил за оказанную помощь и повел на второй этаж. Встречающиеся нам на пути постояльцы интерната с любопытством поглядывали на нас. Среди них были как пожилые, так и совсем молодые люди. Кто-то улыбался, кто-то махал руками, кто-то даже стал подзывать к себе жестами.

Мне стало не по себе. Нет, здесь не было слышно чьих-то ужасных криков, плача и безумного смеха, как часто показывают в фильмах, когда речь идет о подобных местах. Было чисто, хоть и бедно, но аккуратно. На подоконниках стояло много цветов, а на одной из стен висели рисунки – видимо, проводился какой-то конкурс. Но при этом царила тягучая меланхоличная тоска, которая поглощала остатки моей израненной души.

Я догадалась, к кому мы идем до того, как директор пансионата распахнул дверь одной из комнат.

К матери Владиславы.