У Игната был закрытый профиль, однако я увидела, что вместо аватарки у него появился черный квадрат. Я смотрела на этот черный квадрат, и понимала, как много за ним кроется.

Игнату больно. Моему любимому мальчику больно, и это я виновата.

– Прости, прости, прости, – шептала я, сидя в полутьме с телефоном в руке. Он не заслужил такой боли.

Наверное, это было странно, но… Я молилась о том, чтобы Игнат скорее забыл меня, нашел другую девушку и был счастлив. Наверное, именно в тот момент я поняла, что настоящая любовь – это не когда тебе нужна взаимность. Настоящая любовь – это когда ты хочешь, чтобы твой любимый человек был счастлив. И не важно, с тобой или нет.

Я коснулась губами черного аватара, представляя, словно целую Игната в щеку. А затем вышла из соцсети.

Несколько часов я лежала на полу, сотрясаюсь от беззвучных рыданий и закрывая ладонью рот, чтобы никто не услышал всхлипов. А когда за окном занялся тускло-фиолетовый рассвет, я встала твердо решив, что в соцсети я больше не зайду. Не стану искать встречи с прошлым и с любимыми людьми. Иначе сойду с ума. Умерла – так умерла.

Это был мой осознанный выбор, который дался безумно тяжело. Но иначе было нельзя.

Если мой родной отец был монстром, может быть, и я тоже монстр? Монстр в новой шкуре и с новым именем.

Владислава окончательно убила Ярославу.

***

Спустя пару дней после приезда Стас позволил мне поговорить с мамой. Не знаю, откуда у меня нашлись силы, но я не плакала, а говорила ей, что все будет хорошо, и что я обо всем позабочусь. Она тоже сдерживала слезы, хоть и с трудом, и шептала, что любит меня. А когда сказала: «Дочка, не слушай эту мразь, беги, спасайся, обо мне не думай!», Стас тотчас забрал телефон и ударил ее.

Услышав мамин сдавленный крик, я сжала пальцами покрывало кровати, на которой сидела. А когда услышала голос недовольного Стаса, хрипло попросила:

– Не трогайте маму.

– Твоя мать плохо себя ведет, – хмыкнул этот подонок.

– Пожалуйста, не бейте маму, – повторила я, сильнее сжимая покрывало.

– Да я вообще убить ее могу, дуру эту тупорылую! – отрывисто гаркнул он.

– Не можете. Убьете маму, я все расскажу Вальзеру. Мне будет нечего терять, – сказала вдруг я, не понимая, откуда нашлись на это силы.

Он захохотал.

– Условия мне ставишь, милая, а? Не рано ли?

– Я должна разговаривать с мамой каждую неделю. Я должна знать, что она жива и здорова. Иначе Вальзер обо всем узнает. Мне все равно на то, что будет со мной. Но ее не смейте трогать.

Наверное, в моем голосе было что-то такое, что заставило Стаса согласиться. Должно быть, он уловил отчаяние – то самое, из-за которого люди готовы на все.

– Ладно, – неохотно ответил он, чуть подумав. – Раз в месяц разговор по телефону. Раз в три месяца – по видеосвязи. Чем лучше будешь себя вести, тем чаще сможешь общаться с мамочкой. Работаем по бартеру. Ты – мне, я – тебе. Может быть, даже увидеться вам разрешу. И смотри, хорошо играй свою роль. Иначе станешь убийцей матери.

Его последние слова стали моим проклятьем. Они то и дело всплывали в моей голове как предупреждение, мерцающее красным светом.

***

Прошло несколько месяцев.

Я жила в доме Вальзера, но ни разу не назвала его отцом – язык не поворачивался сделать это. Я влекла существование собственной тени, по большей части находясь в своей комнате и почти ни с кем не разговаривая. Мэри выбрала позицию позитивного нейтралитета. Она мило улыбалась мне в его присутствии и болтала забавные глупости, например, удивлялась тому, как много книг я читаю. Сама она в жизни прочитала лишь две книги, чем гордилась. Однако, когда мы оставались наедине, Мэри не превращалась в злобную мачеху, как того требовала классика. Ей было все равно на меня, пока муж давал деньги.

Сам Вальзер не настаивал на общении – видимо, понимал, что дочери, которую он не видел много лет, нужно было время, чтобы привыкнуть к нему и его дому. Он вел себя спокойно и тактично, но порою его взгляд и голос становились такими, что делалось не по себе. Я чувствовала монстра, скрытого под личиной обычного с виду человека. И боялась, что однажды он узнает правду.