Вдруг я замерла как вкопанная: приглушенный крик ярости и бессилия донесся до меня из салона единственной, помимо моей, машины на парковке. Это была тачка Ника, припаркованная в самом конце первого ряда. Он сидел на водительском сиденье, запрокинув голову, а его лицо исказила судорога. В полном шоке я приросла к месту, слушая, как его протяжный крик переходит в утробный вой и, наконец, обрывается дрожащей тишиной.

Инстинкт и тревога требовали немедленно броситься к нему, но я заколебалась. Может, ему не нужна помощь. Может, он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Мне совсем не улыбалось получить повторение той безобразной сцены в ресторане, но и просто покатить по своим делам, не проверив, как он, я тоже не могла. Я подошла к его машине и увидела, как он с яростью рвет лист бумаги на мелкие-мелкие клочки. Завидев меня, он замер, а затем быстро нацепил свою фирменную мину «мне-на-всё-насрать» и с силой распахнул дверцу.

— Хей, Ник. Ты в порядке? — я небрежно подошла к двери и украдкой заглянула внутрь салона. Обрывки бумаги усеивали пол и сиденья, точно конфетти. На соседнем кресле лежал разорванный конверт с логотипом Медицинской школы LSU в углу, а прямо под ним я разглядела рукоятку пистолета. Что за херня? Да, у его папаши был оружейный магазин, но я в жизни не знала, чтобы Ник таскал с собой ствол.

— Всё просто зашибись, — бросил Ник, — если не считать всех этих перекрытых дорог из-за дурацкого парада. — Он сгреб свою сумку-мессенджер, выбрался наружу и захлопнул дверь. — Мне нужно закончить отчет, а у меня на дорогу сюда ушло в два раза больше времени, чем обычно.

Я сильно подозревала, что его паршивое настроение связано скорее с превращенным в конфетти содержимым конверта, нежели с пробками. Моё сердце болезненно сжалось. Это наверняка был отказ из медицинской школы. Черт. Я покосилась на пушку. Но зачем ему ствол? Для защиты? Убийства? Самоубийства?

Нет. Только не Ник.

Я надеялась на это.

Я склонила голову набок, глядя на него:

— Ты уверен, что тебя больше ничего не гложет?

— Я сказал, что я в норме, ясно?! — Он размашистым шагом направился к зданию, но я успела хорошенько разглядеть его правый глаз — покрасневший, опухший и обещающий в скором времени превратиться в знатный бланш.

— Ник! — я бросилась за ним по пятам. — На этот раз я не уйду. Это твой отец сделал?

Его плечи судорожно дернулись от напряжения, но шага он не сбавил:

— Нет! Я просто заехал себе в глаз грифом от тренажера в спортзале сегодня утром.

Ну конечно. А я питаюсь мозгами только по праздникам.

— Поговори со мной. Пять минут. Если после этого ты всё еще захочешь, чтобы я свалила — я уйду.

Он провел магнитной картой по считывателю и резко рванул дверь на себя:

— Что тебе от меня надо, Энджел? Я же сказал, что я в порядке. У меня полно работы, и последнее, в чем я сейчас нуждаюсь — это чтобы ты крутилась у меня под ногами.

Я юркнула внутрь следом за ним. Он упорно держал голову отвернутой, чтобы я не видела его подбитый глаз.

— Да к черту всё! — Он в ярости всплеснул руками. — Раз уж твое представление о хорошем досуге на сегодня заключается в том, чтобы доёбываться до меня — валяй. Только не жди, что я стану тебе подыгрывать. — Он зашагал через коридоры морга в сторону административных кабинетов.

Я следовала за ним, точно львица, выжидающая, пока добыча выбьется из сил, чтобы совершить финальный прыжок.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе про свою мать?

Ник начал подниматься по лестнице:

— Нет. Но я уверен, что ты сейчас во всех красках засыплешь меня этой историей.

Я взлетала по ступенькам через одну, не отставая от него ни на шаг:

— Её упекли в тюрьму, когда мне было одиннадцать. За жестокое обращение с детьми.

Он мазнул по мне быстрым взглядом, но на этот раз воздержался от очередной язвительной подначки.

— Она была психически больной, но это ни хрена не меняет и не оправдывает того, что она со мной вытворяла. Мой папа ничего не замечал — или просто не хотел замечать. До тех самых пор, пока она не сломала мне руку. Вот тогда он наконец-то вызвал копов.

Ник зашел в свой кабинет и с грохотом швырнул сумку на стол:

— Мне жаль, что у тебя было хреновое детство, но я в упор не понимаю, с какого перепугу ты решила вывалить это на меня именно сейчас.

— Потому что, когда мне исполнилось семнадцать, за меня принялся уже мой отец.

Он вздрогнул, словно рефлекторно приготовившись либо сделать ноги, либо съездить мне по лицу. Я попала в самую точку.

— Я тогда слетела с катушек, вела себя как последняя дрянь, — продолжила я. — А он был законченным алкашом, который понятия не имел, как справляться с моими заскоками. — Я сделала паузу, чувствуя, как грудь сдавило тисками. — И в глубине души я считала, что заслужила это.

Его лицо оставалось непроницаемым, но под этой тонкой маской отстраненности сейчас бурлил целый океан эмоций. Он яростно выдернул документы из сумки и шмякнул их на стол: