Я собираюсь остаться с ее землей на всю оставшуюся жизнь, усеянная налогом на недвижимость. Машина кренится, с грохотом проезжая еще одну яму на дороге, и я крепче сжимаю руль.

Тетя Сильви оставила мне все свое имущество, и я лишь смутно догадываюсь, почему.

Они с моей мамой рассорились. В семье было четверо детей, все девочки, Сильви была старшей, а моя мать — самой младшей. Когда Сильви училась в старшей школе, моя мать была в подгузниках, ходила вокруг и ела хлопья «Чурос» с пола.

В старшем классе средней школы она встретила и влюбилась в человека по имени Ивар. Тем летом они сбежали и переехали в верхнюю часть Среднего Запада, чтобы заботиться о его семейной ферме — ферме, которую я теперь унаследовала. Мои бабушка и дедушка так и не оправились после этого.

И из-за этого я видела свою тетю всего несколько раз.

Никто в моей семье не любил Сильви. У нее была склонность к оккультизму, странным событиям в мире и всему сверхъестественному. Ее сравнивали с ведьмой, что беспокоило мою мать — женщину, которая вышла замуж за адвоката, переехала в холмы и предпочитала делать маникюр, а не пачкать руки.

Итак, как единственная дочь моей матери и единственная внучка во всей семье, Сильви полюбила меня во время своих немногих визитов на запад. Она сказала, что я особенная, первая и единственная девочка, родившаяся в поколении моей семьи. Она надеялась иметь собственную дочь, такую же, как я. Моя тетя обожала меня, рассказывала мне всякие фантастические истории и иногда присылала мне подарки на мой день рождения. Всегда был еще один ловец снов, стеклянный кулон или фигурка феи.

Мама ненавидела это. Она не хотела, чтобы моя голова была забита «мусором».

Грунтовая дорога вьется, и появляются белый дом, несколько сараев и ветряная мельница. Мое наследство называется «Пристанище Ворон», и кажется, что земля простирается вечно, а поля простираются далеко вдаль.

Подъезжая к дому, я понимаю, что на подъездной дороге нет ворот. Единственный забор вдоль подъездной дорожки гораздо более эстетичен, чем функционален.

Он полностью открыт. Войти может любой желающий. Будучи маленькой девочкой, я выросла за воротами и камерами наблюдения, и это новое отсутствие безопасности усиливает мои нервы.

Мои опасения нарастают, когда я смотрю на лес через дорогу. Он густой и заросший, и в нем может обитать любое количество диких животных.

Сбавляя скорость, я сворачиваю на гравийную дорогу, минуя бесконечные ряды срезанных стеблей кукурузы по обеим сторонам. Ближе к дому передние поля заканчиваются большим двором. Слева от меня стоит красный сарай, перед которым можно припарковаться, а справа — сад, сарай и ворота, ведущие в поле. Позади дома есть новый, большой сарай, а слева от него — старая ветряная мельница.

Припарковавшись перед домом, я выхожу из машины и потягиваюсь. Сгибая спину, я оглядываю белый двухэтажный фермерский дом с круглой верандой.

Он выглядит грязным от облупившейся белой краски. Окна пыльные, колонны у крыльца тонкие. Мохнатые, разросшиеся кусты всех форм и размеров, еще мертвые от зимы, образуют беспорядочный ряд. С потолка свисают старые горшки с увядшими кустами. Повсюду сгруппированы разные столы и стулья, и я замечаю пару пепельниц из цветного стекла. Грядки завалены мертвыми растениями.

Когда дует ветерок, звучит колокольчик. Сухие травы, закрепленные веревками, висят вдоль стен и окон. Большинство из них покрыто паутиной.

На этом крыльце практически написано «тетя Сильви».

Я все это оцениваю, сохраняя крупицу надежды, что кто-нибудь заметит грубый внешний вид дома и все равно его купит.

Сверяю время на часах, у меня есть десять минут до прибытия исполнителя тетушкиного завещания с ключами. Его зовут Хопкинс. Он обнаружил ее тело.

Она умерла во сне, в своей постели с книгой в руке, от аневризмы. Боли не было.

Она просто… умерла. Одна минута здесь, следующая — уже нет.

И только после того, как ее похоронили, моей семье об этом сообщили. Никто не знал, пока не было зачитано завещание моей тети, что говорит о том, насколько она была отрезана.

Я поднимаюсь на крыльцо и заглядываю в передние окна. Там так много всего. Я не могу поверить, что это все моя ответственность. Я живу в квартире-студии на третьем этаже в Сан-Хосе недалеко от университета, где изучаю кинезиологию (прим. пер.: наука о движении человека, научная и практическая дисциплина, изучающая мышечное движение во всех его проявлениях). У меня нет причин переезжать после того, как я устроилась на работу в модный спортивный клуб в нескольких кварталах от дома.

Обернувшись, я замечаю человека, стоящего в поле.

Я напрягаюсь, и мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что это пугало, а не какой-то безумец-убийца. Не знаю, почему я направляюсь прямо к нему, но одна нога следует за другой.