Я чувствую, как взгляд брата прожигает мне висок, пока я поднимаюсь. Наверное, он недоумевает, почему я вдруг так взбудоражена. Но я слишком ошеломлена, чтобы что-то объяснять, и в горле пересыхает по причинам, о которых я даже не хочу задумываться.

Я привыкла к высоким мужчинам. Сэмми — сто девяносто сантиметров, да и Кайл тоже возвышается надо мной. Но этот совсем другой уровень.

Он примерно сто девяносто пять сантиметров ростом, сужает свои невозможного синего цвета глаза и хмурится. Он хмурится.

Я отмахиваюсь от тревожного чувства, оседающего где-то под ложечкой, и беру костыли, которые протягивает мне Сэмми.

— Вы Мэддисон Стивенс? — снова этот низкий голос, задающий самый простой вопрос, на который я почему-то не могу ответить как нормальный человек.

Во рту совсем сухо.

— Да.

Дело не в том, что он мне нравится или что-то в этом роде. Совсем нет. И да, я, возможно, задержала взгляд на его коротких темных волосах, на больших, слишком больших, руках, сжимающих папку толстыми пальцами, и на том, как темно-синий медицинский костюм оттеняет темно-каштановую короткую бороду, дольше, чем следовало бы. Но не каждый день встретишь настоящего великана в естественной среде обитания.

Он внушительный. Вот и все. Пугающий. Красивый — да, ладно, но… объективно.

И хорошо, допустим, я нахожу его привлекательным. Чисто гипотетически. На вид ему около тридцати. Я не говорю, что это дряхлость, но для меня он точно староват. Да и неважно это, если честно.

— Я Джеймс Симмонс, — представляется он сдержанно и, да, все так же внушительно. — Я буду курировать ваше восстановление.

Значит, это и есть один из лучших физиотерапевтов восточного побережья. Он не улыбается, и почему-то это кажется странным. Разве врачи не должны быть приветливыми и все такое? Возможно, до этого парня просто не дошла памятка.

Его холодные голубые глаза не задерживаются на мне — он поворачивается к Сэмми, который теперь стоит рядом.

— Вы ее отец?

— Брат. — Сэмми пожимает ему руку, и да, этот Джеймс на пару сантиметров выше него. Что впечатляет, учитывая, что мой брат — самый высокий мужчина из всех, кого я знаю. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — отвечает он все тем же низким, почти скучающим голосом. — Дальше я справлюсь сам. Можем идти, если вы готовы, мисс Стивенс.

Мисс Стивенс. Почему от этих двух слов по спине пробежала дрожь?

Вообще-то, я не уверена, что хочу на это отвечать.

Я все же выныриваю из этого гигантского помутнения рассудка и поворачиваюсь к брату.

— Ты будешь здесь, когда я закончу?

Он мягко улыбается.

— Я никуда не денусь, принцесса.

Меня снова накрывает крошечное чувство вины — раньше, чем я успеваю его остановить.

Он хочет здесь быть. Ты его не заставляешь.

Но так ли это на самом деле? Разве он не перевернул свою семейную жизнь в Уорлингтоне из-за того, что я была неосторожна и травмировалась ?

— Мисс Стивенс? — В его властном тоне каким-то образом слышится безмолвное «перестаньте тратить мое время».

Или, может быть, я просто слишком внимательно считываю каждое его движение.

— Готова. Да, — выпаливаю я, потому что, по всей видимости, рядом с ним я не способна выстроить ни одного связного предложения.

Бросив на брата последний взгляд, я поворачиваюсь к доктору Великану и дарю ему настолько искреннюю улыбку, на какую сейчас способна.

— Можем идти.

Вот. Целое предложение. Я справлюсь.

Не сказав больше ни слова, он кивает брату и разворачивается. Надо отдать должное — он не уходит по пустому коридору слишком быстро, но и рядом со мной не идет.

Мы заходим в небольшую комнату, чем-то напоминающую больничную палату, — полагаю, это его кабинет. Одну стену занимают два огромных окна с жалюзи, а на остальных трех висят схемы, анатомические плакаты и дипломы.

— Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указывает на кушетку у стены напротив небольшого стола и пары стульев. На меня он больше не смотрит, полностью сосредоточившись на том, что печатает в компьютере.

Ну что ж. Полезно помнить, что я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь, чтобы как можно скорее вернуться в строй, как только эта дурацкая травма позволит.

Чуть крепче сжимая костыли, я плетусь к кушетке со скоростью черепахи. Я не особо неуклюжая, но меня преследует мысль, что малейшее соприкосновение с чем угодно может отбросить восстановление назад. А если станет хуже? А если из-за моей неосторожности понадобится операция? Нет, спасибо.

Потому что если я не смогу танцевать, то что тогда? Что у меня вообще останется?

Ничто не помогает мне дышать так свободно и чувствовать себя такой цельной.

Я не смогла бы прожить полноценную жизнь, если бы мои дни не состояли из растяжки у станка и разучивания связок.

Как я тогда буду жить?

Темная воронка мыслей закручивается еще сильнее, когда я дохожу до кушетки.

Он хочет, чтобы я села. Казалось бы, что может быть проще, но… я… я не могу.