За пять лет работы физиотерапевтом я видел сотни пациентов — в самых разных физических и эмоциональных состояниях: бодрых и мотивированных, спокойных и молчаливых, уставших и раздраженных. Но человека, выглядевшего абсолютно сломленным, я не видел ни разу.

До нее.

Часы на дальней стене зала сообщают, что до начала смены еще полтора часа, а я даже не успел принять душ и накормить двух доморощенных гремлинов наверху. Чувствуя внутри все ту же беспокойную дрожь, я нажимаю кнопку остановки, вытираю полотенцем лицо и шею и направляюсь к лифтам.

Встроенный тренажерный зал и вид на город из моей квартиры — вот что много лет назад склонило меня к этому месту. В такие моменты, когда в голове слишком шумно, а расписание не позволяет потеряться в суетливых улицах Норкастла и даже добежать до ближайшего зала в паре кварталов, я понимаю, что сделал правильный выбор.

Стоит мне открыть входную дверь, как на меня обрушивается громкое, возмущенное мяуканье.

Еще одно правильное решение.

— Эй, эй. — Я закрываю дверь и иду к шкафу с кормом, осторожно, чтобы не наступить на них, пока они кружат у моих ног. — Спокойнее, тигры. Я покормил вас перед залом. Давайте без драмы, ладно?

Мяуканье не стихает — недвусмысленное «заткнись и корми нас снова, папаша».

— Ладно, ладно.

Я беру сухой корм Шэдоу и влажный для Миста — он родился с заболеванием зубов, и ветеринару пришлось удалить ему все зубы, кроме клыков, вскоре после того, как я забрал его из приюта два года назад. Он до сих пор каждый день дерется с братом, которого я взял тогда же, потому что они жили в одном приюте, и ест отлично, так что, похоже, свое состояние его нисколько не смущает.

Шэдоу трется черной шерстью о мою ногу, когда я приседаю, наполняя миски.

— Вот так. — Я чешу его за ухом и выпрямляюсь. — Все готово. Лоток почищу перед выходом.

Возможно, то, что я веду односторонние беседы с котами, — ранний признак того, что я схожу с ума. Определенно это знак, что мне стоит чаще выходить из дома и проводить время с людьми, которые не Грэм и не мои пациенты, но мне все равно.

Мне все равно уже давно — по причинам, о которых я не хочу думать сегодня. Да и вообще никогда.

Убедившись, что лоток чист, а в фонтанчике достаточно воды, я быстро принимаю душ, одеваюсь, беру ключи и еду в реабилитационный центр.

Она — мой первый пациент сегодня.

Мозг цепляется за этот, казалось бы, незначительный факт на протяжении всей двадцатиминутной дороги, пока я здороваюсь с персоналом, пока подготавливаю оборудование, пока открываю ее карту на компьютере.

Мэддисон Стивенс. Двадцать один год. Балерина. Задний импиджмент голеностопного сустава.

В карте не указано, как она отключилась, осознав, что не может сама забраться на кушетку, как у нее дрожала рука, когда она держалась за мое предплечье, как ясно было, что просьба помочь спуститься далась ей через силу.

Утренняя тренировка не помогла ни черта — в голове по-прежнему слишком шумно.

Часы показывают пять минут до ее прихода, и я напоминаю себе взять себя в руки. Во время магистратуры я специализировался на реабилитации спортивных травм — призвание, которое я прочувствовал до костей после того, что произошло. Наверное, дело в этом, в напоминании о том, что я…

Стук в дверь кабинета обрывает мысль прежде, чем она успевает сорваться в штопор.

— Войдите, — отзываюсь я, и голос звучит слишком жестко, слишком официально. Я не утруждаю себя тем, чтобы это исправить.

Первое, что привлекает мое внимание, — ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу и перекинутые через плечо. Она заходит, опираясь на костыли.

— Доброе утро. — Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Я сегодня немного раньше. Надеюсь, ничего страшного. Брат решил, что с пробками будет хуже.

Какая-то часть меня задумывается, почему именно брат ухаживает за ней во время травмы, а не родители. Тот высокий, татуированный мужчина, который был с ней вчера, выглядел лет на сорок. Ей двадцать один — разница между братьями и сестрами внушительная. Интересно, что к этому привело, и где их родители…

Не твое, черт возьми, дело.

— Все в порядке. — Я надеваю очки, когда она подходит к столу. — Вы получили мое письмо с планом лечения?

— Да, спасибо. Оно было очень… эм… информативным. — Она делает паузу. Мой взгляд прикован к ее карте, которую я бессмысленно пролистываю с самого утра, но я знаю, что она не закончила. И я прав. — Значит, шесть недель восстановления.

В ее голосе слышится что-то еще. Что-то очень похожее на неуместную надежду. Замаскированная просьба сказать, что нет, шесть недель — это слишком долго, что она будет в порядке через две. Что ей не стоит переживать из-за голеностопа, потому что она очень скоро вернется на сцену, будто ничего и не случилось.

Но я не могу.

— Шесть недель, если все пойдет хорошо, — подтверждаю я, кивая и не упуская того, как у нее перехватывает дыхание. — Давайте начнем, мисс Стивенс. Подойдите к этой стене и снимите обувь, пожалуйста. Носки можно оставить.