Мне было шестнадцать, когда я наконец поговорила с братом о сложной истории нашей матери с алкоголем. Не то чтобы раньше я не подслушивала, как он и Грейс обсуждали ее проблемы, но настоящий масштаб ее прошлого я поняла только во время разговора про «мамины сильные головные боли».

Само собой, никакой мигрени у нее не было.

Я не виню Сэмми и Грейс за то, что в детстве они прикрывали правду. А что было делать? Сказать мне, что мама забывала забирать меня из школы и с занятий балетом, потому что напивалась так, что не помнила, что у нее вообще есть дочь, о которой нужно заботиться?

Ну да, конечно.

Сейчас, разглядывая безупречно белые стены, чистые полы и ощущая в воздухе запах антисептика, я думаю: чувствовала ли она себя в одной из таких клиник такой же загнанной, как я сейчас? А я здесь всего две минуты.

Мы подходим к стойке регистрации. Я называю улыбающейся женщине свое имя и объясняю, зачем пришла.

Даже произносить это вслух до сих пор странно. Задний импиджмент голеностопного сустава. Звучит больно, да? Подтверждаю — болит как черт знает что.

— Пожалуйста, присаживайтесь. — Она указывает на зону ожидания ухоженным ногтем с красным лаком. — Доктор Симмонс скоро вас примет.

Следуя за братом в зал ожидания, я снова мыслями возвращаюсь к маме.

Узнать правду спустя столько лет было непросто, но я понимаю, почему со мной не говорили об этом раньше. Я совершенно не была готова услышать о своей далеко не идеальной семейной жизни.

Сэмми рассказал, что много лет назад, когда неожиданно умер брат нашей матери, она превратилась в тень самой себя. Она заливала алкоголем голоса в голове и шаг за шагом тонула сама. А потом она встретила Пита, и меньше чем через год родилась я.

Пит. Отец, который никогда со мной не играл, никуда меня не водил и даже ни разу не обнял. Дурацкий Пит.

Я стараюсь не думать о нем слишком часто, потому что одно только мысленное изображение отца превращает меня в человека, которым я отказываюсь быть. Озлобленную, злую, наполненную ненавистью. Это не я. Меня не так воспитывали.

Несмотря на то что в детстве мама мной пренебрегала, я никогда ее не ненавидела. Сэмми боялся, что возненавижу, но у меня просто не нашлось на это сил. Через три года после того, как я начала жить с братом и Грейс, мама окончательно вышла из реабилитации и, по ее словам, с тех пор больше не срывалась.

Я расплакалась, когда услышала эту новость, испугавшись, что меня заберут от брата и его девушки.

Знаю, звучит дико. Какой ребенок устраивает истерику, узнав, что за ним возвращается мать?

К счастью, и Сэмми, и мама решили, что мне лучше остаться с ним. Я была счастливее, и шансов на светлое будущее у меня было больше, если семейная жизнь не изменится.

Я все равно виделась с мамой несколько раз в месяц, она водила меня есть панкейки или играть в парке, но эти встречи не помогли нам сблизиться. Уверена, ей было больно, но я… я едва знала эту женщину. Я к ней не привязалась. Даже когда жила с ней и Питом, брат приходил ко мне каждый день, всегда водил меня в парк и за мороженым, так что тянуло меня прежде всего к нему.

Нельзя тосковать по матери, которой у тебя никогда не было. По матери, которую ты не видела уже год.

— Нервничаешь? — колено Сэмми слегка задевает мое, когда мы садимся.

— Потряхивает, — сухо отвечаю я.

Он бросает на меня взгляд, молчаливое напоминание вести себя прилично. Считаю, сегодня мне положено послабление.

Сегодня я должна была вкалывать изо всех сил, чтобы идеально станцевать на закрытом прослушивании в балетную труппу моей мечты. Или хотя бы рыдать из-за отказа. Я все еще должна была уметь танцевать. Двигать ногой. А не… не вот это.

Сейчас мое тело — пустая оболочка, набитая горем и не сбывшимися мечтами, которые я даже не уверена, что когда-нибудь смогу вернуть к жизни.

— Не кисни, — бормочет Сэмми себе под нос. — Доктор Симмонс быстро вернет тебя на сцену. По крайней мере, операция не нужна.

Ладно. Это действительно было бы гораздо, гораздо хуже — признаю. Я пытаюсь убеждать себя, что по меркам нелепых несчастных случаев мне еще повезло, даже если сейчас так не кажется.

Но все попытки внушить себе, что со мной все в порядке и что это не та пропасть, из которой нельзя выбраться, не работают. Сейчас я не готова считать редкие поводы для благодарности. Не тогда, когда…

— Мэддисон Стивенс, — вырывает меня из мыслей голос.

И если имя заставляет очнуться, то низкий тембр, произносящий его, заставляет желудок ухнуть вниз.

Я поворачиваю голову к мужчине, стоящему всего в паре метров, и задираю подбородок все выше и выше, потому что он настолько высокий, что там, наверху, у него, наверное, совсем другая погода.

Я не отвечаю, слишком занята тем, что пялюсь на эту гору мышц, только что вошедшую в зал ожидания, — и брат мягко толкает меня локтем под ребра.

— Здесь! Я здесь, — неловко откликаюсь я, и мой голос звучит лишь чуть выше обычного.