Брат делает глубокий вдох, один из своих раздраженных, и проводит ладонью по лицу. Может, это делает меня паршивой сестрой, но только сейчас я замечаю темные круги под его глазами и усталость, проступающую в каждой черте. У меня сжимается сердце.

Я веду себя как сволочь. Неблагодарная, эгоистичная сволочь, которая получает больше любви и поддержки, чем могла бы когда-либо пожелать, но все равно ноет из-за того, чего у нее нет.

После того как я травмировала лодыжку в танцевальной студии, я почти не могла двигаться. К счастью, Кайл был неподалеку и отвез меня в приемное отделение.

Скажем так, ни у меня, ни у брата нет хороших воспоминаний о моем предыдущем визите туда. Открытая рана на голове? Да, день был так себе.

Ему сообщили из больницы, и он ехал без остановок несколько часов, пока не добрался сюда. Он поблагодарил Кайла и взял все на себя, отвез меня домой и оставался со мной последние несколько дней. Покупал продукты, убирался, менял лед и компрессионные повязки, звонил в реабилитационный центр… Он делал все.

Сэмми бросил жену и дочь, чтобы заботиться обо мне, не раздумывая ни секунды. Он оставил Inkjection — тату-салон, которым владеет, на дядю Трэя и отменил все записи, потому что я отказалась слушать, когда нога начала подавать тревожные сигналы.

Я не слушала. И теперь…

Теперь все, что я строила с четырех лет, исчезло.

Так тебе и надо.

— Сэмми… — Мой голос тихий, когда я протягиваю к нему руку, как делала это бесчисленное количество раз в детстве. Его лицо смягчается, и он обхватывает мои пальцы своими, покрытыми татуировками. — Прости.

Он лишь качает головой, будто я не в полном раздрае.

— Тебе не за что извиняться. Я всегда буду рядом.

— Я знаю, но…

— Тсс… — Он сжимает мою руку и улыбается той самой успокаивающей улыбкой, которая обычно тушит все мои пожары. Сегодня не работает. — Мне не нужны извинения. Мне нужно, чтобы ты поела. Сделаешь это для меня?

Я киваю — это меньшее, что я ему должна. Сэмми сжимает мою руку в последний раз, затем берет тарелку с сырным омлетом, и от одного запаха у меня наворачиваются слезы.

— Держи. — Он снова садится на кровать и протягивает мне дымящуюся тарелку.

Я делаю первый укус и снова замечаю темные круги под его глазами. Несмотря на усталость, отразившуюся на его лице за последние дни, невозможно отрицать — мой брат красивый мужчина. Нам, может, и не повезло с родителями, но на гены жаловаться не приходится.

В сорок семь его мускулистое телосложение почти не изменилось с тех пор, как семнадцать лет назад он стал моим опекуном. Регулярные походы в зал явно дают о себе знать, даже если он возвращается оттуда весь потный и вонючий и пытается запихнуть мою голову и голову своей дочери себе под мышки. Он просто отвратителен.

Обе его руки покрыты татуировками, как и кисти, костяшки пальцев, бок шеи, а еще часть спины и ног. Можно с уверенностью сказать, что любовь к рисованию мне передалась от него. Я, может, и не так талантлива, как брат, он не зря самый популярный тату-мастер в Уорлингтоне, но и я далеко не безнадежна.

Я имею в виду, я сама придумала того крошечного мотылька, которого он набил мне прошлым летом на ребрах, и выглядит он потрясающе — так что да.

Если не считать нескольких седых волос тут и там, за которые он уверяет, что Лайла и я несем полную ответственность, кажется, мой брат ни капли не постарел.

— Хочешь немного вздремнуть перед выходом? — спрашиваю я его с набитым ртом, зная, что это его бесит, но сегодня он точно не станет меня отчитывать. — Можешь лечь на кровать, а я почитаю на диване или займусь чем-нибудь ещё.

Он качает головой — ровно так, как я и ожидала. Я обожаю брата, но временами он тот еще упрямый осел. Последнюю неделю он спит на моем раскладном диване, который уж точно не рассчитан на мужчину ростом сто девяносто сантиметров.

— Мне нормально.

Я скептически приподнимаю бровь, не веря ему. В ответ он лишь ерошит мне волосы и забирает тарелку, когда я доедаю.

— Еще один?

— Нет, спасибо. — Но… — Можешь принести мне шоколадку, пожалуйста? Во втором ящике. — Я умоляю его, добавляя фирменную надутую губу и все остальное. В нашей семье всем известно: как только кто-то из нас — Грейс, Лайла или я — включает щенячий взгляд, он пропал.

Эй, это не моя вина, что под всей этой суровой оболочкой он мягкотелый. Почему бы не воспользоваться.

— В этом нет никакой питательной ценности, а тебе нужно нормально восстанавливаться, но ладно, — сдается он после еще пары щенячьих взглядов. Видите? Работает. — Но только потому, что мне важно, чтобы ты хоть что-то съела. Сейчас мне все равно что.

— Конечно, конечно. — Я тяну к нему руки, когда он несет шоколадку к кровати, и он смеется. Это лучший звук, который я слышала за последние дни.

Телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, и у меня обрывается сердце. Я знаю, кто это, потому что он пишет мне без остановки уже неделю.