Я откладываю костыли и ощущаю под пальцами мягкую обивку. Вдох. Выдох.

Слезы щиплют глаза, и я напоминаю себе, что в комнате я не одна. С тех пор как Сэмми приехал за мной присматривать, я ограничила свои приступы рыданий душем. Я не люблю рыдать навзрыд при ком-то, тем более при абсолютном незнакомце, который, похоже, и без того меня не жалует.

Ты в порядке.

Я здесь, на правильном пути к восстановлению голеностопа, и со мной все будет хорошо. Брат прямо за дверью, если он мне понадобится.

Вот в этом-то и проблема.

— Мисс Стивенс? — Его голос звучит где-то за спиной, но я не хочу оборачиваться. — Вы сможете сами забраться на кушетку?

Смогла бы. Несколько дней назад — смогла бы. Когда у меня был работающий голеностоп и цель. А что у меня есть сейчас, кроме жалости к себе и сожалений?

Я не хочу говорить ему, что нет, я не могу забраться на эту чертову кушетку. Дело не в нем. Дело в том, что собственное тело ощущается как тюрьма. В том, что конечности кажутся чужими и тяжелыми, хотя всего пару недель назад они помогали мне летать по сцене. В том, что я была на пути к осуществлению мечты, а теперь…

Теперь я даже не могу поднять вес собственного тела.

— Давайте я помогу. — Обернувшись через плечо, я вижу, как он подходит, останавливаясь на небольшом расстоянии от меня. От него приятно пахнет — деревом, пряностями и каким-то свежим шампунем. Прекрати. Его запах тебя не касается. — Вот.

Что?

Мой взгляд опускается на его руку — огромную руку, держащую… подставку.

Для меня.

О.

Когда он наклоняется, ставя ее на пол, смущение туманит мысли. Почему необходимость в подставке, чтобы забраться на кушетку, заставляет меня чувствовать себя такой слабой?

— Держитесь за мою руку.

Доктор Великан протягивает мне предплечье, и на секунду я не понимаю, что с собой делать. Он ведь не спрашивает, хочу ли я за него держаться, или предпочту взобраться по двум ступенькам сама. Он просто приказывает. Будто знает, что я бесполезна и это не так уж далеко от истины.

Пальцы слегка дрожат, когда я обхватываю твердое, обнаженное предплечье. Волоски на его коже щекочут мою, пока я медленно поднимаюсь, молясь, чтобы он не почувствовал, какими влажными становятся мои ладони.

Как только я благополучно усаживаюсь на кушетку, он без труда высвобождается из моей коалообразной хватки, отставляет подставку и усаживается на крутящийся стул перед компьютером.

Я сцепляю пальцы и зажимаю руки между бедер, умоляя это покалывание наконец исчезнуть. И тут доктор Великан — мужчина, который и без того чересчур привлекателен для собственного же блага, — запускает руку в карман медицинского костюма и достает очки.

И надевает их.

Черт побери.

Мой взгляд резко устремляется к потолку, который внезапно кажется невероятно интересным. Он уже не такой ослепительно белый, как раньше, и, подозреваю, лампочку скоро придется менять — она не слепит так, как свет в зале ожидания. Его кабинет…

— Итак. Прежде чем мы начнем, я задам вам несколько вопросов, — говорит он, снимая напряжение с моих плеч.

Я опускаю взгляд на него и на эти коварные очки. Он развернут ко мне вполоборота, но внимание по-прежнему приковано к экрану.

В горле сухо.

— Конечно.

Он сразу переходит к делу.

— Как вы получили травму?

— Я повредила голеностоп, когда танцевала балет. — Забавно, но напоминание об этом ранит сильнее самой травмы. — Думаю, я слишком себя загнала, и он просто… не выдержал.

Он никак не реагирует. Не комментирует мою неосторожность. Не отчитывает за то, что я плохо о себе заботилась.

Ничего.

И я не понимаю, чего во мне больше — облегчения или тревоги.

Он что-то печатает и задает следующий вопрос:

— Боль куда-нибудь отдает или остается в одном месте?

— Она никогда не поднимается выше колена, и пальцы не болят.

— Усиливается или уменьшается боль при движении голеностопа? В каких положениях?

— Она одинаковая.

— Каков был уровень вашей функциональной подвижности до травмы?

От этого вопроса к горлу подступает тошнота. Весь оптимизм, который брат пытался внушить мне на прошлой неделе из-за того, что операция не нужна, тает, когда реальность окончательно накрывает.

Я не могу танцевать.

Я потеряла шанс попасть в балетную труппу Норкастла.

Передо мной разворачивается неопределенное, холодное будущее — будущее, которого я не хочу.

— Мисс Стивенс? — Эти голубые глаза внимательно следят за мной, и я поспешно выныриваю из мыслей.

— Да. Да, простите. Я… эм… недавно получила степень бакалавра по исполнительскому балету и должна была проходить прослушивание в труппу Норкастла.

Не плачь, не плачь, не плачь.

— Значит, вы были профессиональной балериной?

Вот это «были» почти вызывает тошноту. Я сглатываю ком в горле.

— Да.

Слово выходит слегка хриплым, но без слез. Уже победа.