Они поставили фонарь у самого подножия рамы, осмелившись подойти вплотную.

— Должно быть, оно сменило немало рук, раз выглядит столь потрёпанным. — Эда знала, чего ожидать от их собственных Врат, но это зеркало казалось чужаком. От него веяло липкой тревогой: — Что бы ты ни делал, ни в коем случае не прикасайся к стеклу. Трипп, поднимись обратно по ступеням и постой на часах, будь добр. Хотелось бы знать заранее, если кто-то надумает спуститься.

Бесёнок неохотно поплёлся к выходу, буркнув под нос:

— Слушаюсь, миледи…

Эда сбросила с плеча холщовую сумку Тенелль и извлекла наружу доверенные ей орудия.

— На вид ничего особенного, — хмыкнул Бен.

Она поднесла зубило и молоток к огню факела.

Сверкающие чистым блеском серебряных монет, они были нарочито безыскусны: ни гравировок, ни священных узоров. Точно так же, как и клинки на поясах Ордена, эти инструменты были выкованы из тончайшего серебряного сплава — достаточно чистого, чтобы прожигать демоническую плоть до шипящих язв и волдырей. «Серебро — гибель для демонов, но без алхимических чар оно столь же губительно и для нас, — втолковывала ей Тенелль в тишине сада. — Чистый металл слишком мягок, из него не выкуешь доброго оружия или инструмента. Клуатр алхимиков напитывает наши клинки потребной несокрушимостью. То же касается этого молотка и зубила».

— Тенелль нарекла их Разрушителями, — выдохнула Эда.

Набрав в грудь воздуха, она приставила стальное жало зубила прямо к гладкой поверхности зеркала:

— Поглядим, насколько её слова правдивы.

И с размаху опустила молоток.

Дзинь!

Звонкий, чистый звон колоколом раскатился по подземному склепу. Белые искры брызнули веером там, где зачарованное серебро встретилось с обсидианом. Однако зеркало осталось невредимым. Нахмурившись, Эда занесла руку снова.

Дзинь!

Снопы искр — и ничего более. Неужели Тенелль подсунула ей никчёмную пустышку? Стиснув зубы до хруста, она ударила в третий раз.

То ли в этот удар она вложила больше ярости, то ли металл наконец нашёл слабину, но на сей раз вслед за поющим звоном раздался отчётливый, сухой хруст. От кончика зубила паутиной брызнули первые трещины — тонкая серая жилка рассекла бездонную толщу чёрного стекла. Эда победно вскинула глаза на Бена.

— Дай я попробую, — выдохнул он, перехватывая рукоять.

Дзинь!

Дзинь!

Дзинь!

Удар за ударом — и трещина ширилась на глазах, с каждым новым взмахом выбрасывая во все стороны изломанные молнии сколов. Эда стояла у самого локтя брата, наблюдая за разрушением в пугливом, завораживающем оцепенении.

Врата могли покрыться царапинами или щербинами, но расколоть их до сей поры казалось делом немыслимым. В хрониках рассказывалось, как в древности, прежде чем люди постигли сокрушительную силу зачарованного серебра, артефакты пытались крушить пудовыми кувалдами, сбрасывали с отвесных скал в пропасть, волокли милями на цепях за упряжками битюгов. Ничто не брало проклятый обсидиан. Сама Эда всегда чувствовала себя ничтожной пылинкой перед немой, давящей мощью зеркала мистера Ночи — настолько, что её рассудок отказывался даже вообразить попытку уничтожить его.

Но сеть трещин неумолимо расползалась, и вместе с ней в груди крепло дикое, мстительное упоение. Врата породила смертная людская магия. Смертная магия их и уничтожит. Какое счастье, что демоны до сих пор не превзошли изворотливость нас, жалких смертных.

Когда Бен в очередной раз с размаху обрушил серебряный молот, в недрах камня что-то раскололось с гулким треском — точно так весной с пушечным грохотом лопается лёд на реке. Глубокие разломы ветвистыми стрелами прошили обсидиан до самых краёв рамы. Окрылённый близостью победы, Бен уже занёс руку для последнего сокрушительного удара…

Внезапно непроглядная чернота камня налилась чужим, потусторонним светом.

— Стой!.. — Эда в панике повисла на его руке.

Бен ошарашенно опустил молот.

Смоляная гладь зеркала стремительно истончалась, словно кто-то смывал чернила ледяной водой. Сквозь тающую толщу тьмы проступило изображение. Эда замерла как вкопанная.

Не морок. Не отражение их собственной комнаты. Окно на ту сторону.

Подобно колеблющейся речной заводи, очертания подёргивались рябью, но ошибиться было невозможно: по ту сторону вздымался исполинский храм. Единственный ковёр цвета венозной крови стекал от самого основания Врат вниз по широким изогнутым ступеням — прямо к распахнутым настежь створкам гигантских дверей. Всё остальное вокруг дышало суровым, слепящим безмолвием, белоснежным, как первозданный снег. А за распахнутыми дверями над горизонтом неведомого града полыхало зарево под неистовым, багрово-огненным светом сразу трёх солнц. Их яростные лучи заливали неф святилища, окрашивая камень червонным золотом — столь пронзительно похожим на расплавленный огонь в глазах Кита, что у Эды перехватило дыхание.