— Дай ты шанс этой бледной птице. Правда вкусно, обещаю. — Он замирает с вилкой на полпути ко рту.

— Дело не в мясе птицы, а в насекомых.

— Считай, что это такой соус.

Я с трудом сглатываю.

— Соусы, которые знаю я, выглядят несколько иначе.

— Вечно забываю, в каких условиях ты росла.

В его словах нет презрения — только обезоруживающая естественность, будто он только сейчас осознал пропасть между нами.

— Чтобы выжить в ядре, приходится жрать любое дерьмо. Вроде супа из мха… — Он кривится от отвращения.

Я понятия не имела, откуда он родом. Пропасть становится ещё шире.

— Ты родился в ядре?

— Ага. Но когда мне стукнуло тринадцать, брат поступил в Академию лунных добытчиков, и мы перебрались в пятое кольцо.

Я молчу. Понимаю, насколько болезненны для него воспоминания о брате, и хочу дать ему время — вдруг он захочет добавить что-то ещё. Нил молчит, но я замечаю, как темнеет его взгляд, и внутри у меня всё сжимается.

— Каково это — жить в ядре? — спрашиваю я после затянувшейся паузы.

Я подцепляю кусочек на вилку и разглядываю его, пока он переводит дух.

— Дерьмово, если честно. — Он коротко усмехается без тени веселья, после чего лицо снова каменеет. — Суточного лимита энергии едва хватало на самое элементарное. Воду делили по литрам, чтобы просто не сдохнуть от жажды. Нормально помыться удавалось по большим праздникам. А жратва… дрянь полная, я же говорю. Суп из мха. Вечная морось над головой. И всё равно детство я вспоминаю с теплотой. Родители из кожи вон лезли, чтобы у нас с братом было хоть что-то. А Вик… Вик был лучшим братом во всей Селестаре.

Нил вздыхает и прижимает ладонь к груди, касаясь кулона с кольцом. Я знаю: под ним скрывается татуировка — точно такая же, как была у его брата.

— А каково это — стать самым блестящим учёным Ибериона всего в…?

— Всё сложно. С самого детства я была одержима разгадкой тайн Луны. Мне это безумно нравилось, но пришлось пожертвовать временем с дедушкой: нашими шахматными партиями, вечерами за книгами и выпечкой… — На мгновение я теряюсь в воспоминаниях детства: в дедушкином смехе, в его запахе кофе и тыквенного сиропа. Я чувствую терпеливый взгляд Нила — он ждёт продолжения, отчаянно жаждет его, интуиция меня не обманывает. Однако делиться тем, что принадлежит исключительно нам с дедом, я с ним не стану. — Мне было двенадцать, когда я начала работать в лаборатории.

— И сколько времени прошло с тех пор?..

Всё такой же настырный. Я прячу улыбку, едва не сорвавшуюся с губ:

— Мне девятнадцать, добытчишка.

Я пытаюсь прикинуть его возраст. Он выглядит немного старше меня, но ненамного. Говорил, что пошёл в добытчики после гибели брата. А подготовка длится шесть лет…

— Ну так что, рискнёшь угадать? Сколько дашь?

Я тут же заливаюсь румянцем, поняв, как откровенно его разглядывала:

— Ну… тридцать? — произношу с максимально серьёзной миной, на какую только способна.

Его ошарашенный вид стоит любых усилий.

— Тридцать? Серьёзно? Настолько паршиво я выгляжу?

— Поверь, я ещё проявила щедрость. На самом деле ты выглядишь ещё старше, — отзываюсь я и не сдерживаю смешка.

Он запускает в меня насекомым из начинки, и я с визгом отскакиваю. Вскакиваю так резко, что стул за спиной с грохотом валится на пол.

— Эй! Это верхом невоспитанности! Тебя не учили, что с едой не играют?

— Вообще-то нет. — Нил швыряет ещё одну личинку; она плюхается прямо в вязкую жижу на краю моего подноса.

Если у меня и оставался хоть мизерный шанс притронуться к этой подозрительной стряпне, то теперь он растаял без следа.

— Ладно, колись, добытчишка, сколько тебе лет?

К Нилу возвращается та самая улыбка, от которой по всему моему телу разливается жар. Я поднимаю стул, снова сажусь и выжидающе смотрю на него.

— Тебе какую версию: официальную или настоящую?

— В смысле?

— Двадцать три. Но для Ибериона мне стукнуло двадцать четыре ещё в феврале.

— А когда день рождения на самом деле?

— Одиннадцатого ноября. А у тебя?

— Двадцать третьего апреля.

— И как его принято отмечать в высших кругах? — спрашивает он, доев свою порцию. Нил скрещивает руки на груди и слегка откидывается назад.

Я вспоминаю свои дни рождения. Ожидание Арно — и неизменное одиночество вдвоём с дедушкой. Мы пекли инжирные пироги и играли в шахматы. Позже, когда я стала взрослее… я проводила эти дни запертой в лаборатории, но Арно о них всё равно не вспоминал. Он ни разу меня не поздравил — если не считать того дня, когда мне исполнилось двенадцать и он впервые привёл меня туда. Сейчас это место видится мне настоящей тюрьмой.

— Мне жаль, Изз…

Я отодвигаю тарелку и встаю. Делаю несколько шагов, уходя подальше от стола и от его жалостливого взгляда, и начинаю говорить: