Осторожно набираю жидкость. Выливаю на осколок. Мне приходится повторять эту операцию снова и снова, а Нилу — ещё трижды пускать в ход термоиглу, потому что вода замерзает от одного контакта с воздухом, но в конце концов на одном из выступов вспыхивает пурпурный свет. Словно долго сдерживаемый выдох, вырвавшийся на свободу. Я настолько поглощена делом, что к тому моменту, когда по коже пробегает предупреждающий холодок, змея уже оказывается в нескольких сантиметрах от моей ноги. Громадная, как и первая. Тёмная, с зеркальными чешуйками, отбрасывающими блики от моего фонаря. Глаза — пугающего серо-голубого оттенка, но я могу думать лишь о клыках, способных пробить мой костюм. Она скользит так стремительно, что я оступаюсь назад. Нил наступает ей на хвост — жест настолько безрассудный, что у меня перехватывает дыхание. Тварь разворачивается к нему, выбрасывая раздвоенный язык и широко разевая пасть. Из глотки брызжет черноватый яд; добытчик уворачивается. Там, куда попадают брызги, лёд плавится и исходит паром. Он едкий. Смертоносный. Я хочу вмешаться, но пока соображаю, как именно, лунный нож рассекает гадину надвое, и её кровь заливает лёд, застывая в считаные мгновения.

— Быстрее. — Нил прикрывает меня, подняв один из пистолетов и сканируя взглядом всё вокруг.

Продолжая работу, я смотрю на него украдкой. Каждая мышца напряжена, на лице — сосредоточенность, которую я живо представляю, хоть и не вижу его за визором, — и щёки обдаёт жаром. Нужно думать о деле. Я снова обращаюсь к фиолетовому свечению нексенола и начинаю собирать образец.

— У нас есть нексенол, — шепчу я.

— У нас?

Краска заливает лицо ещё сильнее, и я благодарна судьбе за то, что он не видит этого сквозь стекло.

— Ты понял, о чём я.

Он опускается рядом со мной, вглядываясь в сияние. Он настолько близко, что я ощущаю, как вздымается его грудь при вдохе. Я поворачиваюсь к нему. Он делает то же самое. На долю секунды наши шлемы разделяют считаные миллиметры.

Снова.

И тишина наполняется электричеством, будто перед грозой. Я ловлю себя на том, что дрожу, но вовсе не от холода.

Он поднимает руку, словно способен пройти сквозь шлем и коснуться моей щеки или убрать непослушную прядь со лба. Но не делает этого. Замирает, не шевелясь, с зависшей в воздухе ладонью. Наконец опускает её, и меня пронзает неожиданная досада. Я заставляю себя сосредоточиться на сборе образца, за которым пришла.

Чувствую его взгляд между лопаток. Он впивается в спину, словно два факела. Неловко сглатываю. Он сбивает меня с толку.

— Хватит так смотреть на меня, — произношу холодно.

— Смотреть?.. Не обольщайся, громительница. Я слежу за тобой. Это моя работа.

Его слова тонут в звуке далёкого выстрела. Нил тут же вскакивает на ноги, закрывает меня собой и разворачивается в сторону шума.

— Мы не одни.

Я поднимаюсь, вставая с ним плечом к плечу. Пурпурный свет гаснет внутри капсулы, которую я прячу в костюм, обостряя все органы чувств. Я была настолько поглощена им, тем, что он во мне пробуждает, что напрочь забыла о восприятии. Опять.

Благодаря моим способностям я различаю то, что таится среди заиндевевших деревьев, раньше Нила.

Солдаты. И судя по защитным костюмам, они не из Ибериона.

Глава 29

Нил

Символ перевёрнутого расколотого полумесяца — это измена. Любой, кто носит его, рисует или распространяет, будет признан врагом порядка. Повстанцы — не герои: они преступники, ставящие под угрозу выживание каждого.

Фрагмент из книги «Селестара: мир после падения Луны»

Головная боль, пересохший рот и одеревеневшие мышцы — лишь первые симптомы, подсказывающие: меня накачали дрянью или, как минимум, сильно оглушили. Воспоминания наплывают урывками, пока я открываю и закрываю глаза, тщетно пытаясь привыкнуть к свету там, где очутился.

Держась за ноющие виски, я вспоминаю жуткие маски, похожие на морды пожирателей тишины. Сначала я решил, что это монстры, но потом…

Пытаюсь навести порядок в мыслях. Помню угрозы, автоматы, пистолеты и обрезы, наведённые на нас без малейших колебаний.

Я поднял руки, показывая, что мы не будем сопротивляться. Без толку. Кем бы ни были эти люди, они не оставили нам шанса среагировать.

Грудь сдавливает от воспоминания об Изз, прижавшейся ко мне — застывшей, как и всегда, когда её охватывает ужас, — и я ловлю себя на мысли, что хочу защитить её сильнее, чем велит рассудок.

Во рту вязко. Я смачиваю губы языком, пока в голове продолжают сменяться картинки.

Глухой удар приклада в грудь Изз.

Мой кулак, летящий в лицо захватчику в форме лунного защитника Амазоры. Его пугающая маска.

Боль в коленях.

Плывущий перед глазами мир.

Тьма.

Моё сопротивление и его полная бесполезность.

Ужас накатывает снова, когда я вспоминаю нашивку на груди незнакомца, скрутившего меня: перевёрнутый полумесяц, рассечённый по вертикали красноватой трещиной.

А затем — разряд тока, который ломает меня и вырубает напрочь.

После этого — только тени. Больше я ничего не помню.

Я моментально прихожу в себя, услышав знакомый голос, которого здесь просто не может быть:

— Я знаю его, Вентия, он не…

— И что он делал рядом с ней?