Бежав в Полярную пустыню, я не осознавала, что путь окажется — каким он и становится прямо сейчас — настолько долгим и опасным, и что трудности возникнут не только со зверями, но и с едой и водой: ведь снег, пригодный для сбора и питья, есть далеко не всегда. А еда… что ж, я не умею охотиться и не разбираюсь в растениях настолько, чтобы знать, какие из них съедобны.

Благодаря Нилу… я всё ещё жива.

— Что ты такого натворила, раз верховный комиссар взял тебя на прицел? Кто ты вообще такая?

И если прежде его вопросы звучали лишь с любопытством, то теперь в голосе проступает опасная нота, заставляющая меня вздрогнуть. Надо бы его осадить. Я храню молчание, удерживая внимание на формулах, пляшущих в голове, и просто игнорирую его.

— Что такое проект «Селена»?

— Не задавай вопросов. Для тебя же безопаснее ничего не знать.

— Что там, в Полярной лаборатории?

Я шумно выдыхаю, не отвечая.

— Что такое нексенол? Зачем он тебе нужен?

— Хватит!

Мой голос отдаётся в канале связи, но он не отступает — разворачивается ко мне лицом.

— Ты ставила опыты на людях?

Я сжимаю губы, пытаясь сохранить самообладание.

— Так ты и сотворила с собой это, да?

Его взгляд скользит к моей руке, и хотя под костюмом её не видно, я чувствую себя беззащитной.

— Для этого тебе нужен нексенол? Что ты задумала сделать в той лаборатории? Поэтому ты не возражала, чтобы я пошёл с тобой? Собираешься сотворить со мной то же самое, что сделала с остальными?

Я больше не выдерживаю. Прежде чем успеваю сообразить, что делаю, я бросаюсь на него и сжимаю пальцы на его шее с силой, которая выбивает его из колеи. Нил не колеблется. Он даже глазом не моргает, когда мы валимся на землю, и одним движением подминает меня под себя. Я всё ещё держу его за горло, но он уже выхватил оружие.

— Ты понятия не имеешь, о чём, чёрт возьми, говоришь!

Он целит в меня из лунного пистолета, который я выбиваю резким ударом, пустив в ход всю мощь мутировавшей руки. На миг его глаза распахиваются от изумления, и я пользуюсь этим, чтобы сбросить его с себя. Пинком отшвыриваю пистолет подальше и концентрируюсь.

Я просчитываю его движения раньше, чем он успевает их сделать, и это позволяет мне держаться почти на равных. Тяжело дыша, уворачиваюсь от захвата. Бью кулаком точно в живот; он собирается ответить подсечкой, но я вовремя отскакиваю назад и создаю проекцию-двойника, чтобы сбить его с толку.

Двигаюсь вокруг него, переводя дыхание, пока ярость заполняет вены обжигающей, смертоносной энергией. Нил вскакивает одним рывком и сносит иллюзорные копии, прежде чем добраться до меня. Он тянется перехватить мою руку, стремясь скрутить, и я подаюсь назад, но он внезапно хватает меня за талию и бьёт под колени, сбивая с ног.

Моя спина прижата к его груди, предплечье врезается мне в горло. Другой рукой он держит меня так крепко, что я не могу пошевелить руками, и начинаю яростно вырываться.

Я кричу от чистой ярости и бью его затылком — удара он не ожидает, судя по тому, как ослабевает его хватка. Выиграв пару секунд, я наношу удар ногой, лишая нас обоих равновесия. Мы падаем, кувырком катимся по снегу в сцепке рук и ног. Я по-прежнему прижата к его телу — даже сильнее, потому что он держит меня мёртвой хваткой, явно не собираясь отпускать.

Мы замираем; я дышу так тяжело, что слышу свист в груди — прерывистое дыхание отдаётся в шлемах, и, к моему удовлетворению, я замечаю, что он сбит с дыхания ничуть не меньше.

Плавным движением он перекатывает меня на спину, и мы оказываемся лицом к лицу. Он сидит на моих бёдрах, блокируя их своими. Приподнимается, заламывая мою мутировавшую руку над головой, и прижимает к моему подбородку дуло второго пистолета.

— Хватит дурить, — произносит он холодно. — Я не хочу причинять тебе вред, но сделаю это, если ты не оставишь мне выбора.

Слёзы подступают к глазам, и я делаю невозможное, пытаясь их сдержать. Ком в груди болит так, словно внутри разверзлась бездонная пустота, которую мне не заполнить. Дрожь сотрясает нижнюю губу, и я безжалостно прикусываю её. Я не стану плакать. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я уже совершила эту ошибку однажды, и взамен получила неделю в комнате со стрекозами. Полная тьма, если не считать мерцающего света их крыльев. Их лапки, вонзавшиеся словно иглы, едва они садились на обнажённую кожу. Непрестанный гул, эхом бивший в виски. И если я кричала, это лишь сильнее приманивало их. Пока я не научилась скрывать любые чувства.

«Чувства затмевают главное», — напоминает тот голос, ледяной как стужа.

Моим спасением стали шахматы — воспоминания о долгих партиях с дедушкой, пока он пил свой кофе с тыквенным сиропом, а я с наслаждением вдыхала этот сладковатый аромат, ведь этот запах и был им. Дедушкой. И шахматы вместе с этим запахом стали моим безопасным уголком.