Она медленно, плавно вынимает пальцы из воды, и её взгляд на доли секунды соскальзывает ниже — по моим бёдрам. Закусывает губу. Буквально на долю мгновения. Улыбка на её лице гаснет, она снова судорожно сглатывает, и пускай она из кожи вон лезет, чтобы скрыть влечение, её щёки полыхают так ярко, что она в одиночку могла бы согреть весь этот зал. И всё же девчонка упрямо натягивает маску ледяного безразличия, отчего меня разбирает смех. Вдруг её брови сдвигаются к переносице, когда взгляд упирается мне в грудь.

Татуировка.

— Что это значит? — спрашивает она, поднимаясь на ноги и отступая на пару шагов.

Молча возвращаюсь в воду, впервые в жизни пробуя на вкус, что такое настоящее купание. По правде говоря, захоти она прикончить меня — удобных моментов было хоть отбавляй.

Воспоминания полосуют по живому. Память о Вике заставляет медленно, глубоко набрать в грудь воздух. Душу подступающие слёзы. Стискиваю зубы и ухожу под воду с головой. Зажмуриваюсь до рези — и перед глазами встаёт брат, шагающий по снегам Полярной пустыни. Но в воспалённом воображении его голос срывается в предсмертный крик. В мольбу. И его тело разрывает на куски пасть тундрового хищника.

Выныриваю, шумно хватая ртом воздух: пора вылезать. Иду к берегу, пока струи воды стекают по коже. Обсыхаю настолько, чтобы натянуть нижнее белье — простую майку и короткие форменные шорты.

Достаю из разгрузки ремкомплект скафандра — незаменимую вещь для полевой чистки фильтров — и принимаюсь отмывать обшивку. Счистив с полимеров ошмётки потрохов зверя, вытягиваю термическую иглу для продувки каналов.

Такой инструмент есть в наборе каждого звена добытчиков. После любого серьёзного замеса фильтры и клапаны требуют обязательной калибровки, чтобы костюм держал давление. Работа кропотливая, но привычная, и вернуть скафандр в боевую готовность не составляет труда.

Изз сидит в нескольких метрах от меня, привалившись спиной к базальту. На меня ноль внимания: она с головой ушла в парящую перед ней проекцию. Шахматная доска.

— Ты реально рубишься в шахматы на своём наручном компьютере?

— На чём? На ТПУ?

— Ну да, на этой штуке.

— Это помогает держать концентрацию.

— Честно говоря, тебе идёт.

— Идёт? — она удивлённо вскидывает брови, но тут же возвращается к доске, едва искусственный интеллект делает ответный ход.

— Ага. Тебе никто не говорил? В тебе сквозит этакая утончённость. Шахматы тебе к лицу.

Она лишь поджимает губы и молча двигает белого слона, не вступая в полемику.

— Ты сама из Эсперии или?.. — прощупываю почву, не отрывая глаз от партии.

— А тебе какая разница? — бурчит она, на секунду теряя нить игры и зевая фигуру.

— Просто спросил, — пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно.

С удивлением ловлю себя на мысли, что эти шахматы — вообще первая настоящая деталь, которую я узнал о ней. В её голосе не было ни капли издёвки или высокомерия. Она сказала это совершенно искренне. Изз ведёт партию с железным упрямством, пока не ставит ферзя, объявляя шах противнику. В этот миг её лицо становится безжалостно-сосредоточенным — точь-в-точь как у книжной принцессы перед тем, как разрушить древнее заклятие. А когда программа признаёт поражение, в её улыбке нет ни капли спеси или триумфа. Простая, чистая, почти смущённая улыбка. И от этого меня накрывает с удвоенной силой. Есть в ней нечто такое, отчего она кажется до одури, чертовски сексуальной. Притягательность, которая ничего не требует, не выставляет напоказ — и, возможно, именно поэтому бьёт наотмашь.

Прочищаю горло, когда проекция гаснет, и наши взгляды сталкиваются с неожиданной, почти пугающей интимностью. Магию момента разбивает она сама: резко поднимается и поворачивается ко мне спиной. Что вовремя напоминает мне: надо обработать её руку и осмотреть скафандр.

— Покажи рану.

— Не нужно.

— Я не спрашивал разрешения.

— Со мной всё в порядке, обычная царапина.

Её баранье упрямство бесит; раздражённо цокаю языком:

— Я не сделаю отсюда ни шагу, пока не проверю твою руку.

Она с неохотой закатывает рукав и замирает, позволяя подойти. След зубов затянулся куда быстрее, чем должен был после такой хватки. Но поражает другое. Кожа — пепельно-серая, а на ощупь напоминает холодный монолит лунного осколка. Твёрдая, стылая и не знающая пощады. Прикусываю язык, с трудом давя вопрос, рвущийся наружу: почему её рука стала каменной? Кто она вообще такая?

— Заживает лучше, чем я думал, — растерянно бормочу я, разглядывая гладкую серую плоть.

— Я же сказала, всё нормально. — Она выдёргивает руку из моих пальцев и делает шаг назад.

Одним движением опускает рукав, пряча след укуса, и уже собирается отойти, но я перехватываю её:

— Мы ещё не закончили. Снимай скафандр, я должен проверить фильтры. После такой бури сухого льда, через какую мы только что продрались…

— Я не стану раздеваться, — твёрдо отрезает она. — Делай так.