— По вашим донесениям установлено: беглянка ушла по вектору Полярной пустыни. Нам неизвестны её конечные замыслы: идёт ли речь о рандеву с ячейками мятежников или у неё есть тайный объект в пустошах. И именно это, — он поднимает палец, с нажимом вбивая каждое слово, — делает её в разы опаснее. Ей удалось взломать контуры нашей безопасности. Поэтому миссия несёт куда более смертоносный характер, чем любые учебные задачи.

Он выдерживает паузу, гордо расправив плечи, и в его глазах вспыхивает холодный, подавляющий огонь:

— Вы выдвигаетесь немедленно. Вы — последняя надежда Эсперии, — слух режет то, что он упомянул столицу, а не Иберион целиком, — наша гордость. Группа, которая доставит мятежницу, получит исключительное вознаграждение. Под последней луной — идите вперёд.

После этой речи в зале не раздаётся ни единого шёпота — только переглядывания. Комиссар быстро разбивает нас по группам, оставляя прежние звенья.

Нашу команду отправляют последней. Ввиду критической спешки нам отмеряют ровно один час на сборы, прощание с близкими и прибытие на северный терминал, откуда пойдут транспортные модули. Ни секундой больше.

И потому, а ещё ради того, чтобы просто сбить накатившую панику и переварить происходящее, вылетаю на улицу и огромными шагами несусь вместе с ребятами к жилому сектору — туда, где теперь наш дом. Семиэтажные корпуса, по одной квартире на площадку. Моя — на третьем. Внутри есть всё необходимое и даже барские замашки для нашего статуса: два санузла, балкон, просторная кухня и раздельная гостиная. Небо и земля по сравнению с тем собачьим углом, в котором мы ютились в ядре.

Когда входная панель щёлкает от радиометки моего наручного компьютера, меня слегка мутит. Это всё вообще наяву?

Сканер считывает лицо, и замок открывается с сухим щелчком. Из гостиной доносятся приглушённые голоса родителей; комнату заливает свет сияния, ровно гудит бытовая техника. Здесь нам положен круглосуточный гарантированный минимум электричества, обеспечивающий уровень жизни, о котором в нижних кольцах даже не мечтают. Меня продирает озноб. Я не имею права сдохнуть в этих снегах.

Они не должны снова оказаться на дне.

И внутри опять поднимает голову удушливая вина: перехвати я её на перроне вовремя, мы бы сейчас не стояли на краю этой пропасти. Я не могу облажаться снова. Не могу закончить как Вик.

Хотя Вик вроде как погиб там, в белом аду… Горький комок подкатывает к горлу. А что, если… если это ложь?

Скребу грудь через ткань. Я не Агар, паранойей с заговорами не страдаю, но ядовитое зерно надежды уже пустило ростки в голове.

Вхожу в гостиную и по их посеревшим лицам сразу понимаю: они обо всём догадались. Неудивительно — на голоэкране без конца крутят экстренный выпуск. Лица беглянки там нет, только рваные смазанные кадры взлома и её бегства по верхнему кольцу.

Родители без лишних слов понимают: пришёл час отпустить единственного оставшегося сына в ту самую ледяную пасть, которая уже сожрала старшего.

— Мам… — делаю шаг к ней: с самого начала моей службы она не скрывала глухой ярости на мой выбор.

Я не виню её. Но и она не вправе винить меня за то, что я вытащил семью из нищеты.

— Нил, — её голос не дрожит, но глаза мгновенно застилает слезами.

Отец молча поднимается с дивана и сгребает меня в охапку. Никаких речей — они и не нужны. Я чувствую его тепло, резкий, въедливый запах одеколона, которым он душится перед сменой. Мать прижимается к нам обоим, замыкая кольцо, и всё-таки срывается на тихий, прерывистый всхлип, тут же закусив губу.

— Мне пора, — говорю я вслух.

Только так можно заставить себя поверить в неизбежность этого кошмара. Мать кивает, сглатывает очередной ком и делает мне знак подождать. Замираю на месте.

— Что бы там ни случилось… — едва слышно шепчет она.

— Я вернусь.

Иду в свою комнату. Нужно лишь сменить форму на свежую. Она сшита из специализированной мембраны, пропитанной соединениями из лунных осколков, которая защищает тело от адских условий ледяных и огненных пустошей.

Затягивая молнию на груди, на секунду застываю перед ростовым зеркалом. Татуировка въелась в кожу с тех самых пор, как ушёл брат: переплетённые буквы «V» и «N», вычерченные в ломаный трайбл вокруг петли бесконечности. А внутри знака — число одиннадцать. Месяц и день, в который мы оба родились с разницей ровно в шесть лет. Вик сам набросал эскиз и набил его себе, когда я был ещё мелким сопляком и в упор не понимал, зачем люди вообще уродуют кожу чернилами.

Мама стучит в приоткрытую дверь, пока я дотягиваю застёжку до горла. Руки у неё мелко подрагивают, но ладонь она сжимает крепко и решительно. К горлу подступает тяжёлая волна. Я гоню эти мысли прочь, но они накрывают лавиной: а вдруг это последний раз, когда я вижу её живой?