— Я была слишком молода, как я уже сказала, и во мне клокотала слепая ярость. Эубея никогда не верила в месть, но в ту секунду мне было на это плевать. Когда до меня докопалась правда, я хотела одного: заставить виновных захлебнуться собственной кровью. А главное — сбежать от пожирающей вины. Она шла за мной по пятам, впиваясь в затылок с каждым шагом. Я долбила себе в виски одну и ту же мысль: я была там, я могла вмешаться, я обязана была её вытащить.

Она смачивает пересохшие губы, отводит взгляд в сторону, а затем снова впивается в меня тяжёлым взором:

— Я годами твердила себе, что подняла восстание ради неё. Это ложь. Я сделала это ради себя самой. Потому что отчаянно пыталась… залатать эту зияющую дыру в груди. Мечтала повернуть время вспять. Но прошлое не переписать, — роняет она глухим, хриплым шёпотом. — Сколько ни молись об этом. Сколько себе ни вбивай.

Вентия растирает ладони, словно до сих пор не может согреться после холода того рокового дня. Я молчу. Я понимаю её слишком хорошо. Я бы отдал всё на свете, лишь бы вернуться в то утро, когда брат уходил в свой последний рейд в Полярную пустыню. Быть может, я сумел бы всё исправить… а может, разбился бы точно так же. Её вина понятна мне до последней капли — точно такое же пламя прямо сейчас выжигает мне рёбра и жжёт ладони, запятнанные кровью. Да, возможно, то существо уже не было моим братом, но для меня…

— Когда до меня наконец дошло, всё уже завертелось. Мятежники. Наша цель. Полномасштабная война. И я осознала: я построила всё это не ради её светлой памяти. И даже не ради её принципов — хотя именно они ведут вперёд каждого из нас. Я сделала это ради собственного спасения. Чтобы банально не захлебнуться на дне.

Я молча смотрю на неё, не зная, что ответить. Я и подумать не мог, что внутри Вентия настолько сломлена. Что за бронёй скрывается живой, растерзанный человек.

— Вентия… — начинаю я, но она предостерегающе качает головой:

— Не пойми меня превратно. Я ни секунды не жалею о том, что встала на этот путь, и о том, что нам удалось создать. Но… — её взгляд прошивает меня насквозь с ещё большей силой, — нельзя строить всю свою жизнь вокруг незаживающей раны. Иначе каждый твой поступок будет лишь попыткой замазать её грязью, а не вылечить. Закопать эту боль навечно у тебя всё равно не выйдет.

В горле встаёт удушливый ком. В глазах предательски щиплет. Одинокую слезу, выкатившуюся из-под ресниц, я торопливо смахиваю тыльной стороной ладони.

— Я не уверен, что умею иначе.

Вентия смотрит на меня со странной смесью суровой твёрдости и неподдельного сочувствия:

— Умеешь. Конечно, умеешь.

Она подаётся чуть вперёд:

— Прямо сейчас ты этого не видишь. Ты стоишь в самом эпицентре пожара, и кажется, что весь мир вокруг обратился в пепел. Навсегда. Что всё необратимо. — Она выдерживает паузу. — Это не так.

Я тяжело, надсадно выдыхаю. Дело ведь не только в Вике, не только в его гибели и не в клинке, который я вогнал в его грудь. Дело во всём, что ему пришлось перенести. В предательстве Лизары. Изз. В том, что я к ней чувствую. Мне до безумия хочется выдрать эти чувства с корнем, прекратить эту внутреннюю резню, которая одновременно сводит меня с ума от злости и пугает до ледяной дрожи.

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить её.

Имени называть не нужно. В глазах Вентии вспыхивает новый отблеск, и она медленно кивает:

— Я не прошу тебя прощать её. Я лишь прошу не позволить ярости сожрать тебя без остатка.

Я ошарашенно откидываюсь на спинку дивана.

— Нил, — продолжает она, — то, как она с тобой обошлась… то, кого ты потерял… То, что тебе пришлось совершить, — это чудовищная реальность. И она будет болеть. — Её тон смягчается: — Но не делай боль своим компасом. Не позволяй ей решать за тебя. Не позволяй ей выжечь внутри всё живое.

Я молчу. Не уверен, что до конца осознаю смысл каждого её слова, но нутром чую: она чертовски права. И тут образ Вика снова всплывает в памяти, но совсем иначе. Его открытая улыбка, раскатистый смех, отчаянная смелость, его упрямство. То, как он вечно подгонял нас вперёд. Как бесился, если я сдавался раньше времени. Он был неисправимым оптимистом, светлым парнем, порой невыносимым занудой. И впервые за всё это время память о нём не вдавливает меня в землю неподъёмной плитой, а напоминает, кем он был на самом деле. Кем он оставался до того, как всё покатилось в бездну. Потому что существо, которое я заколол… не было моим братом.

Мой брат ни за что на свете не позволил бы мне оставить его замурованным в том чудовищном теле навечно.

И уж точно никогда бы не захотел, чтобы я волочил этот крест на себе, будто это моя вина.

— Вентия, — Флавия бесшумно подходит сзади, держа вежливую дистанцию. Лидер кивком разрешает ей доложить. — На связи Ронан.

— Прости, Нил.