Кей вспомнила отверстия в заборе. Но сейчас было не время спорить: есть дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, она увидела Фортуне перед экраном. Заметив её, он убрал указательный палец от наушника.

— В видеоцентре не нашли ни одной записи с камер, на которой был бы Гомес после того, как вошёл сюда.

— Хорошо, — сказала Кей. Окинула взглядом ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин, все сидели так, чтобы расстояние между ними было как можно больше. Она слышала, что мужчины автоматически рассаживаются так за покерным столом и встают у писсуара. — Все на тех же местах?

— Ага, — сказал Фортуне.

Зрители — все до одного мужчины — смотрели в пол, в стены, в телефоны и на часы. Лишь один встретился с ней взглядом: крупный чернокожий во втором ряду сзади, в красном котелке, улыбался, словно ему было весело. Может, стереотип, но первая мысль у неё была: сутенёр. Кей поднялась к последнему ряду, где сидел худощавый белый мужчина в кепке. Похож на семьянина. Ещё один стереотип, подумала она.

— Простите, сэр, вы не видели, чтобы кто-нибудь вошёл перед нами? Я имею в виду максимум за пять минут до нас.

— Нет, — сказал он. — Никого.

— Если бы кто-то вошёл, вы бы увидели, верно? — Она кивнула на дверь в фойе.

— Верно, — сказал мужчина. Он казался скорее любопытствующим, чем встревоженным, словно по-прежнему оставался зрителем. Кем, собственно, и был. Кей подумала: что заставляет мужчин вот так собираться вместе — и всё-таки не вместе?

— Что у вас там? — спросила она, указав на бумажный пакет на соседнем кресле.

— У дочери сегодня день рождения. — Мужчина улыбнулся и поднял пакет. Кей узнала эмблему магазина игрушек: мальчик с грибом вместо шляпы. — Хочет платье принцессы от «Марлин», в котором становишься невидимой для взрослых.

Кей смотрела на пакет. Она снова была в Энглвуде. Её двенадцатый день рождения, отец стоит на коленях у подножия ступенек, ведущих на улицу. Безумный взгляд, сильная ломка. Говорит, что приготовил ей подарок и она должна пойти с ним туда, где он его спрятал. Показывает на машину, ждущую через дорогу. Она видит сидящего в ней мужчину. И делает то, что умеет лучше всего: бежит. Иногда Кей гадала, переставала ли она вообще когда-нибудь бежать.

— Тогда с днём рождения, — сказала Кей. Потом откашлялась и крикнула Фортуне: — Всё, можно отпускать!

— Простите, — раздался голос из зала, — вообще-то мы заплатили за фильм, а он ещё не закончился.

Кей не ответила, только поспешила к двери в фойе. Выйдя, остановилась и, прежде чем дверь закрылась, услышала голос Фортуне:

— Извините, что помешали, господа. Гасите свет, запускайте кино!

Кей смотрела на дверь мужского туалета рядом со входом в зал. Оснований подозревать кассиршу во лжи не было, но из своей кабинки та никак не могла видеть, в какую из дверей вошёл Гомес.

Рядом с Кей появился Хансон.

— О чём думаешь? — спросил он.

— Думаю, он зашёл сюда, — сказала она, указав на мужской туалет. — Проверишь, пусто ли там?

Хансон вошёл и через пару секунд выглянул, поманив её. Кей зашла. По писсуару текла слабая струйка воды, зеркало на стене было треснуто. Но воздух оказался свежее, чем она ожидала. Подняла глаза и поняла почему: высоко на дальней стене настежь распахнуто окно. Она застонала.

— Ага, — сказал Хансон, который, очевидно, только сейчас заметил открытое окно.

— Что там снаружи? — спросила она.

Хансон встал на цыпочки и выглянул.

— Переулок.

— Чёрт! — Кей хлопнула ладонью по стене и мысленно велела себе вымыть руку при первой возможности. — Поэтому камеры его и не засекли. Идёт закоулками, уже мог добраться до самой реки незамеченным. Он с нами играет. Почему он с нами играет, Хансон?

Белобрысый коллега посмотрел на неё так, словно обдумывал вопрос. Потом сказал:

— Может, он… любит играть?

Кей закрыла глаза. Ей нужен был кто-то другой. Ей нужен был Боб Оз. Но когда она открыла глаза, перед ней всё ещё стоял Олав Хансон.

Они меня не видели. Но я их видел, слышал и мог себе представить. Как они всё ещё носятся, словно обезглавленные куры, за внезапно прославившимся Томасом Гомесом. Из кинотеатра я добрался до берега реки и теперь сидел здесь, с колотящимся сердцем, и смотрел на течение. Как время, оно уносило всё. Это должно было хоть немного утешать. Как старая мудрость: «И это пройдёт». Но не утешало. Рано или поздно те же атомы в молекулах воды, протекавшей здесь вчера, вернутся, и история повторится. Это лишь вопрос времени. Я достал шприц из нагрудного кармана. Вспомнил, как он дёрнулся, почувствовав укол, как обернулся и уставился на спинку кресла. Должно быть, решил, что внутри лопнула пружина. Я нажал на поршень, выпустив остатки дугой в воду. Ибо вода это, и в воду возвратится.

34 Оранжевый, октябрь 2016