Бетти посмотрела на снимок на экране. Обычно она не разглядывала посетителей: им это не нравилось. Вместо этого сосредоточивалась на руках, просовывавших деньги в маленькое окошко. Только если руки казались детскими, а не взрослыми, поднимала глаза и решала, прогнать посетителя или попросить документ. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продают прямо у входа. Словно хотел, чтобы она подняла глаза и его увидела. А поскольку Бетти, которой шёл семьдесят восьмой год, уже не подозревала мужчин в попытках к ней подкатить, она посмотрела на него. Это был тот самый человек, которого она сейчас видела на экране в руке полицейской. Никаких сомнений.

— Он внутри, — сказала она, кивнув на дверь в сам кинозал. Дверь была маятниковая, без ручек с обеих сторон. Не из соображений пожарной безопасности, а потому, что такую дверь можно толкнуть ногой или плечом и не трогать ручку, которой, есть все основания подозревать, только что касалась рука, незадолго до того касавшаяся чего-то, с чем тебе совсем не хочется соприкасаться. Даже через посредника.

— Выключите фильм и включите свет в зале, — сказала полицейская.

— Без ордера на обыск я не могу… — Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. За её спиной уже стояли трое полицейских в форме, все с оружием наготове. Бетти нажала кнопку переговорного устройства — ещё одной реликвии семидесятых — и вздохнула, словно такое случалось каждый день, хоть и вызывало сожаление:

— Мел, останови фильм и включи свет. Полиция пришла.

Кей толкнула дверь в зал ногой, продолжая держать пистолет обеими руками. На записи камеры у Гомеса вроде бы ничего в руках не было, но это ещё не значило, что он безоружен. Стоя в задней левой части зала, она успела заметить на экране бледную волосатую пару, самозабвенно предававшуюся своему занятию, а потом переключила внимание на редкие мужские силуэты среди сотни почти пустых кресел.

— Полиция! — крикнула она во весь голос. — Всем оставаться на местах!

В эту самую секунду фильм начал замедляться, шлепки и сладострастные стоны стали ниже и тише, словно участники вдруг потеряли интерес. Но зрители, как ни странно, никак не отреагировали. Ни недовольного ворчания, ни криков досады или злости. Зато в темноте, в те две секунды между выключением проектора и включением верхнего света, Кей заметила движение. Справа от экрана в зал скользнул прямоугольник света. Открылась дверь. Над ней зелёная надпись: «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД». Потом дверь закрылась.

Кей отреагировала мгновенно. Побежала вниз по ступенькам, Хансон — за ней. Пронеслась между первым рядом и экраном, мимо мужчины, всё ещё пытавшегося застегнуть штаны, толкнула дверь запасного выхода и вывалилась на дневной свет.

Мельком увидела спину, исчезавшую за углом дома. Бросилась следом. За угол, в переулок, за следующий угол — и снова та же исчезающая спина. Бежала. Бежала, как когда-то по переулкам вокруг старого дома в Энглвуде. Убегала от других детей. Бегала в школу и обратно. Бежала, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать и отец вломился в дом украсть деньги, но она оказалась проворнее: выхватила мамины деньги из-под кровати и выпрыгнула в окно. Бежала, а отец бежал следом. Бежала изо всех сил, но чувствовала, как он, словно неуклюжий зомби, её нагоняет. А когда добежали до собачьего двора за домом Дженкинсов, он был уже совсем рядом. Она чувствовала, как пальцы хватают её за подошвы, пока перебиралась через сетчатый забор, к счастью, высотой всего в шесть футов. Будь выше, она бы не смогла: ноги у неё были сильные, но руки — тонкие и слабые. И всё-таки смогла. Когда приземлилась по ту сторону, из будки выскочил пёс, похожий на помесь питбуля с немецкой овчаркой, рыча и брызгая слюной. Оскалившись, бросился на чужака. Не на неё, которая так часто заглядывала по дороге из школы и угощала его чем-нибудь из коробки с обедом, а на сетку и мужчину по ту сторону, угрожавшего ей. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай слышала поток проклятий, от которых пыталась отгородиться. Ведь хотя она знала, что отцу до безумия нужна доза, и ненавидела его, слова были как кислота: прожигали кожу, и смыть их было нельзя. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны забора, а между ними чужой пёс. Она плакала. Слышала, как отец сменил тон и принялся выпрашивать деньги, а когда не помогло — сдался и тоже заплакал. В доме Дженкинсов зажёгся свет, и отец развернулся и убежал. Странно: потом, вспоминая детство, она не могла припомнить ни одного случая, когда чувствовала бы такую близость к отцу, как в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.