Лиза тоскливо посмотрела в сторону столиков, где сидели ещё двое — будто надеялась, что те дадут ей хоть какое-то дело, лишь бы не стоять и не слушать это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже десять лет, но после пары рюмок старые привычки брали верх, и он всё ещё ловил себя на том, что ищет пачку, которой давно нет. Не было её с того самого вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел, никого не трогал, слушал, как коллега рассуждает, что нравится женщинам; говорил, что им как раз нравилась манера Боба затягиваться по-французски: выпускать дым изо рта и тут же втягивать ноздрями. Это говорило о хорошей координации мышц, но было в этом и что-то низменно-чувственное, сказал он. Что-то, выдававшее тёмную, необузданную сексуальность. В этот момент другой коллега вошёл в бар с этой женщиной. Представил: Элис, психолог; на пару дюймов выше Боба и невероятно красивая. Настолько, что Боб сразу вычеркнул её из списка. Одно из его правил гласило: ставь реалистичные цели. Элис была явно не из его весовой категории. К тому же — и это было скорее практическое, чем моральное препятствие — она была на свидании с коллегой. И тот уже успел её предупредить: кличка у него — Ночной Боб. Ещё не допив первой порции, она спросила его об этом напрямую. Но не как парни — «как у тебя это получается», а «зачем». Зачем ему все эти женщины, которых он на самом деле не хочет? Поскольку она была психологом, а он уже решил, что она ему не по зубам, он решил рассказать всё максимально честно и открыто — и плевать, в каком неприглядном свете предстанет. Сказал, что, наверное, потому, что с матерью он никогда не был особенно близок, что в детстве его недостаточно любили, поэтому его так тянуло к близости и признанию, но на более тесные отношения он не решался: боялся, что его отвергнут. И что, кроме всего прочего, трахать новых женщин — это возбуждающе и приятно. Спросил, что она об этом думает. Она ответила, что он производит впечатление самовлюблённого и глубоко одинокого человека, что ей не нравятся курящие мужчины и не приходило ли ему в голову, что запах табака въедается в волокна кашемирового пальто. Боб тут же пустился в страстный монолог о том, чем козья шерсть, из которой сделано его пальто, отличается от верблюжьей, а оттуда — в не менее страстный рассказ о том, что «Purple Rain» — куда больше, чем шаблонная рок-баллада, какой её все считают: когда заканчивается последний куплет, песня ещё даже не дошла до середины, дальше — пять минут гениального воющего гитарного соло, потом всё словно схлопывается внутрь — и ещё две минуты прекрасного, безумного хаоса. Он попросил бармена поставить пластинку, подпевал, голосом выводил и гитарные партии, танцевал как Эксл Роуз. Элис смотрела так, будто не могла решить — смеяться или блевать. Через месяц они уже были вместе. С того дня Боб на других женщин даже не смотрел. Она его преобразила — поцеловала лягушку. Так продолжалось до трёх месяцев назад. И вот теперь, двенадцать лет спустя, лягушка снова пустилась скакать.

— Если тебе правда интересно — она меня бросила, — сказал Боб.

— Мне не интересно.

— Ну, теперь ты всё равно знаешь. Разве это не часть твоей работы? Слушать и делать вид, что понимаешь?

— Нет. Но ладно: она тебя бросила, и я не скажу, что удивлена.

— Нет? — Боб взялся за лацканы кашемирового пальто и развёл их, слыша, что язык у него слегка заплетается. — Я похож на парня, которого женщины бросают, Лиза?

— Не знаю. Но когда кто-то заходит сюда с утра и пьёт как новичок — скорее всего, его выперли либо жена, либо начальник. А по тому, как ты одет, видно, что работа у тебя есть.

— Господи, тебе бы детективом быть.

— Ты намекаешь, что из меня барменша так себе?

Боб рассмеялся.

— Крутая баба. — Он протянул руку. — Меня зовут Боб.

— Привет, Боб. Без обид, но я клиентов не трогаю, и они меня не трогают.

— Справедливо, — сказал Боб и убрал руку. — А ты, Лиза? Тебе когда-нибудь разбивали сердце?

— Я барменша. Этого достаточно.

— Ладно, но скажи хотя бы вот что. Мужчина с разбитым сердцем — в твоих глазах он привлекательнее или наоборот?

Она приподняла одну бровь.

— Ты спрашиваешь, какие у тебя шансы меня трахнуть?

— С чего ты взяла, что я хочу тебя трахнуть?

— А разве не хочешь?

Боб подумал.

— Если правда то, что говорят, — что секс с другими помогает от разбитого сердца, — то, чёрт возьми, да, хочу.

Он не был уверен, но ему показалось, что на её суровом, непроницаемом лице промелькнула тень улыбки.

Она сняла винный бокал с подвесного держателя над стойкой и принялась его полировать.

— Помогает примерно как нассать в штаны, когда холодно. Становишься ли ты для меня привлекательнее оттого, что у тебя разбито сердце? Нет. Мало ли, она тебя бросила, потому что ты в постели никуда не годишься.

Боб подался вперёд, прижав руку к животу.

— Ай, попала, Лиза. Налей ещё.

Лиза наполнила стопку.

— Ладно. У тебя правда разбито сердце?

— Ты меня трахнешь, если да?

Теперь Боб был уверен: она улыбается.

— Давай, Лиза. Тебе здесь так же скучно, как мне. Давай хоть немного друг друга развлечём. Вопрос гипотетический, и ответ против тебя в суде использован не будет.

— Мне больше понравилось бы, если бы ты развлекал меня историей про своё разбитое сердце.

— Её зовут Элис.

— Дети есть?

— Нет.

— Проблемы с деньгами?

— Нет.

— Кто-то другой?