— Ручка есть, Хайнц?

Хайнц протянул ему ручку с эмблемой полиции Миннеаполиса, присел рядом и с интересом смотрел, как Боб вставляет ручку во входное отверстие на груди, словно проверяет щупом масло в двигателе. Боб поискал в карманах что-нибудь прямоугольное, отверг презерватив и вытащил карточку с записью на приём в клинику Гийома, где его учили справляться с гневом. Пристроил её за ручкой, держа примерно горизонтально. Закрыл один глаз и посмотрел. Сначала поперёк тела, потом вдоль. Провёл линию вдоль каждой стороны карточки.

— Что вы делаете? — спросил Хайнц.

— Пытаюсь примерно определить угол выстрела. — Боб заметил, как у Хайнца раздулись ноздри, и решил, что тот, наверное, учуял спиртное в его дыхании. В эту секунду тело на полу дёрнулось.

— Господи! — заорал Хайнц.

Боб уставился на то, что уже не так уверенно считал трупом. Грудь толстяка не двигалась, но, прижав три пальца к его шее, он почувствовал слабый пульс.

— Первая помощь, — сказал Боб.

— А?

— Вы проходили курс первой помощи, Хайнц?

— Конечно, но…

— Тогда приступайте.

— Ладно, ладно. Только помогите мне…

— Нет-нет, — сказал Боб, поднимаясь. — Он поможет.

Боб кивнул на напарника Хайнца, стоявшего в дверях с рулоном оградительной ленты в руке.

— Приятного искусственного дыхания рот в рот, — сказал Боб, выпрямляясь.

— Куда вы?

— Я детектив отдела убийств. Так что, если этот парень не умрёт, мне здесь делать нечего.

Боб обошёл пятна крови на тротуаре. За лентой, протянутой метрах в трёх по обе стороны от двери, собралось с полдюжины любопытных. Вдалеке завывала скорая. Он поднял глаза на окружающие дома. Поднёс к глазам карточку с записью на приём и посмотрел вдоль одной линии, потом вдоль другой. Скользнул взглядом вниз по дому слева. Заметил открытое окно на шестом этаже. Чёрные шторы были чуть раздвинуты; колыхалась лишь ткань в просвете, по бокам же шторы висели неподвижно, словно прикреплённые к стене. Боб Оз отступил на несколько шагов, встал прямо за лужей крови и ещё раз проверил линии на карточке. Потом достал телефон и позвонил. Ответили, не дождавшись конца первого гудка.

— Спецназ.

— Господи, можно подумать, вы только и ждали звонка.

— Что случилось?

— Седлайте коней, ковбои, и скачите сюда.

Боб стоял перед первым корпусом, тёр руки и дрожал от холода, наблюдая, как бойцы полицейского спецназа выпрыгивают из бронемашины. Их было двенадцать: зелёная форма и шлемы, чёрные бронежилеты и автоматическое оружие, такое маленькое и аккуратное, что Бобу при виде его всегда вспоминалось игрушечное оружие, с которым они играли в детстве. Теперь представление давали спецназовцы, а немногочисленные оставшиеся зрители попрятались за окнами домов. Тротуары и парковка опустели; даже зеваки за оградительной лентой у третьего корпуса исчезли после того, как приехала и уехала скорая. Мимо спешил одинокий подросток, ссутулившийся в толстовке с капюшоном.

— Извини, — сказал Боб, — тут где-нибудь можно поесть?

— Пошёл на хуй. — Мальчишка даже не поднял головы и не сбавил шагу.

Боб пожал плечами.

Командир спецназа подошёл к Бобу. Крепко сложенный, он шагал, как ветеран Ирака, который при каждом шаге помнит о минах, а взгляд его сканировал пространство, словно радар, не задерживаясь нигде дольше секунды. На нашивке над нагрудным карманом значилось: «Сержант О’Рурк». Он протянул Бобу бронежилет с жёлтой надписью «ПОЛИЦИЯ».

— Зачем он мне? — спросил Боб, недоумённо глядя на бронежилет.

— Не пойдёте с нами?

— Вам нужна помощь?

— Нет, но…

— Тогда идите и делайте свою работу. — Боб махнул О’Рурку в сторону подъезда. — Апорт, Бонзо, апорт.

Командир спецназа уставился на Боба, не веря своим ушам. Потом отвернулся и, качая головой, вернулся к бойцам, которые рассредоточились и заняли позиции у переднего и заднего входов. О’Рурк отдал короткую команду в микрофон гарнитуры. Словно включил пылесос, и бойцов втянуло внутрь здания.

Боб оглядывал двор и притопывал по асфальту тонкими коричневыми кожаными туфлями, чтобы разогнать кровь в пальцах ног. Пытался понять, зачем он здесь. Не только здесь, в Джордане, на службе городской полиции, но вообще здесь, на этой земле. Потом подумал: да пошло всё на хуй. На хуй Элис, ради которой он пожертвовал своей славной полигамной жизнью, лишь бы жить с ней. На хуй неудачную попытку кого-то прикончить в этом районе, кишащем наркотиками и бандами, с его убийствами, к которым он всю свою профессиональную жизнь приучал себя оставаться невосприимчивым. Потому что, когда у тебя было всё, а потом ты всё потерял, тебе уже насрать. Могильная плита с двумя датами — слишком близкими друг к другу: вот и всё, что у него осталось. Так что да — пошло оно всё на хуй.