Он вышел и остановился. Как и вчера утром, посмотрел направо, потом налево. Стукнул правым кулаком по левой ладони. Словно каждый день — это бой. Словно у человека каждый день есть выбор: направо или налево. Какие мы наивные.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за корпусом. Не совсем новая, но всё равно было маленьким чудом, что такую тачку не трогают в районе вроде Джордана. Объяснение простое: машину охраняла репутация его клиентов из преступного мира, и в Джордане это знали все.

Я навёл перекрестие на его грудь. Заранее рассчитал дистанцию и угол, внёс поправку по высоте — цель была далеко внизу. Задержал дыхание, старался давить на спуск ровно, но чувствовал: пульс слишком частый. Спуск подался. Ещё немного. Но выстрела не было. Сердце колотилось. Я пытался сказать себе: не торопись, не думай, что ещё секунда — и он пойдёт дальше, и попасть в него станет куда сложнее.

Только не дёрнуть спуск. Просто ровное, спокойное давление.

Человек внизу поёжился в своём пальто. Подул в сложенные лодочкой ладони. Как игрок, который дует на кости перед броском.

Повернул направо.

В эту самую секунду винтовка дёрнулась. Я, должно быть, держал её крепко — он остался в поле прицела. Я увидел, как он напрягся, будто внезапно что-то вспомнил. Из-под длинного пальто что-то хлынуло на тротуар. Первая ассоциация — как мы с Моникой стояли в ванной и у неё отошли воды, плеснули на плитку, и мы оба чуть не упали в обморок — перепуганные и счастливые, перепуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Назад, в дверь. Она открылась внутрь. Он лежал в темноте подъезда, ноги торчали на свету. Ни воплей, ни криков, ни беготни, ни хлопающих дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе совсем рядом. А потом вдруг — хип-хоп из открытого окна. Кто-то лежал в постели, а теперь встал и выглянул наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, как подкатывает тошнота, заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока перезаряжал винтовку. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит неподвижно, и подумал, какие у него дорогие туфли. Что полиция здесь, в Джордане, появится нескоро, и за это время кто-нибудь, может, стянет эти туфли. Что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда снова посмотрел вниз, увидел, что туфли двигаются. Кто-то в тёмном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы выстрелить в соседа, который просто делал то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А когда я всё-таки решил стрелять — потому что никто, абсолютно никто, не бывает совсем без вины, — дверь уже захлопнулась.

Я поднялся, и пришлось опереться на кухонную стойку — нога занемела. Завернул винтовку в пузырчатую плёнку. Протёр стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Потом зашёл в ванную и переоделся. Выщипнул непослушный волосок из брови, зажал между пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не хотел идти дальше. Надел очки, застегнул толстовку. Закинул на плечи рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Поднялся по лестнице на два этажа к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек. Они остановились, всё стихло. Наверное, смотрела на меня в глазок. Потом дверь открылась. Я никогда не спрашивал, конечно, но миссис Уайт было не меньше восьмидесяти. Милая седоволосая чернокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым вареньем и мёдом.

— Томас, — сказала она. — Ну надо же, сколько времени прошло. Ты тоже слышал этот хлопок?

Я молча протянул ей юкку.

— Мне? — Она улыбнулась с лёгким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то не так, Томас? Ты как… неживой. Это из-за кота? Ты по нему скучаешь, правда? Он сказал, когда закончит? Знаешь, надо быть терпеливым.

Я снова кивнул. Потом развернулся и пошёл. Услышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. Что-то у неё на уме. Может, думала, может, чуяла нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт повёз меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистый, утренняя дымка рассеивалась. Сегодня солнце должно было победить. Я шёл ровным шагом в сторону центра.

Сорок минут пути.