Открываю глаза — нужно в туалет. Не хочу окончательно просыпаться, свет не включаю. В темноте едва различаю овал унитаза, сажусь — и чуть не валюсь назад, прежде чем задница благополучно приземляется на пластиковое сиденье. Совсем забыл: в Америке унитазы ниже, чем в Норвегии. И в ту же секунду вспоминаю, как в детстве из-за этого думал, что Америка — страна, в которой детей любят больше. Ещё все эти телеканалы с мультиками и детскими сериалами, бесконечные полки со сладостями в «Саутдейле», парк развлечений «Вэллифэр», где мой дядя каждый раз показывал нам новый аттракцион, когда мы приезжали на летние каникулы. Какая же это по-детски чудесная страна, думал я. Короче: я любил Америку. И даже когда постепенно понял, что она далеко не идеальна, понял и другое: буду любить её до конца жизни.

За окном всё ещё темно, когда я просыпаюсь снова. Встаю, звоню водителю, прошу подъехать к Николлет-авеню у Южной 10-й улицы и выхожу из отеля. Над городом-близнецом Сент-Полом, на другом берегу Миссисипи, уже занимается рассвет. На тротуаре прохожу мимо спящего бездомного, прижавшегося к фасаду небоскрёба с логотипом одного из крупнейших банков страны, будто рассчитывает получить от него хоть немного тепла. На Николлет стоит полицейская машина, стёкла затемнены — не видно, сидит ли кто-нибудь внутри. Через четверть часа подъезжает такси. Сажусь на заднее сиденье.

— Сначала в Джордан.

Водитель смотрит в зеркало.

— В город Джордан?

— Нет. В район.

Вижу, что он мнётся.

— Что-то не так?

— Нет, сэр. Но если хотите раздобыть дури — лучше поищите другую машину.

— Нет, не за этим. Хочу посмотреть на кварталы муниципального жилья.

— В Джордане? Их уже нет, сэр.

— Нет?

— Последний дом снесли лет пять-шесть назад.

— Ну вот туда и едем.

Мы скользим по ещё спящему городу. Чтобы понять, какой это район — богатый или бедный, — нужно вглядываться в детали. Подстрижены ли газоны перед маленькими домами, валяется ли мусор, машины каких марок стоят у обочины.

Проезжаем круглосуточную заправку «Уиннер Гэс». Четверо чернокожих парней провожают нас взглядами.

— Теперь дурь здесь покупают? — спрашиваю.

Водитель молчит. Через несколько кварталов останавливается.

— Вот, — говорит. — Здесь они стояли. Последние многоэтажки в Джордане.

Вижу табличку: «ПРОХОД С ОГНЕСТРЕЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ ЗАПРЕЩЕН». За ней — невысокое, относительно новое здание. Начальная школа. В полумраке две белки короткими нервными рывками мечутся по газону, а их пышные хвосты со странной мягкостью плывут следом.

И с какой целью вы прибыли, мистер Хольгер Руди?

Цель — попытаться залезть в голову убийцы. Пройти по его следам, повторить путь 2016 года. Для книги. Я уже начал. Рабочее название — «Мститель из Миннеаполиса». Издательство наверняка ещё выскажется насчёт названия, а вот как её продавать, они, пожалуй, представляют себе хуже. Тру-крайм сейчас на пике популярности. Публике подавай всё новые истории о кровавых и желательно эффектных убийствах — тайна, неожиданные повороты, злодеи и герои по обе стороны закона и, по возможности, неясный финал, оставляющий простор для всевозможных теорий заговора. В моей книге это всё будет, кроме последнего. Ответы уже есть. Известно, на ком лежит вина. Осталось понять, как и почему произошло то, что произошло. А для этого нужно залезть не только в голову убийцы, но и в головы всех остальных участников. Взять всё, что я уже знаю, добавить немного собственного воображения — и увидеть мир, увидеть места, где всё случилось, и сами события их глазами. Найти человеческое среди бесчеловечного. Заставить читателя — и себя — задать вопрос: мог ли на его месте оказаться я?

На полевые исследования у меня восемь дней. Времени мало. Нужно начинать. И начинать с того парня, который шесть лет назад, тоже на рассвете, был там же, где сейчас я.

Я закрываю глаза и смотрю. Вижу, как из земли поднимаются многоэтажки. Закрывают небо. Там, на шестом этаже, открыто окно. Я взлетаю. Сейчас я — он. Смотрю наружу. Мне видно во все стороны. Высота — это обзор.

2 Перекрестие прицела, октябрь 2016

С высоты всё виделось иначе. Какое-то время я мог быть бесстрастным наблюдателем — или хотя бы делать вид. Судить — как мне казалось, объективно — об обществе, о людях и их жизни там, внизу. С семи утра я сидел у окна шестого этажа и смотрел вниз на этот муравейник. На людей, выходивших из домов муниципального жилого комплекса Джордан. Был вторник, одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжавшие от тротуара и со стоянок за домами. Белый дым из выхлопных труб. Жёлтые школьные автобусы, подбиравшие детей — решётки на окнах, как в передвижной тюрьме, словно предвестие того, какая жизнь их ждёт. Другие автобусы везли людей на работу. Кого-то на заводы, большинство — в сферу обслуживания, на самые низы. Но здесь, в Джордане, хватало тех, кому некуда было идти — ни в школу, ни на работу, и многие из них ещё лежали в постели. Некоторые смотрели в потолок, потеряв ту надежду, что пришла восемь лет назад с первым чернокожим президентом страны, который через три месяца съедет из Белого дома, прихватив эту надежду вместе с остальным скарбом. И лежали, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда по-настоящему не отпускал их: зачем? Зачем вставать?