Я задерживаю дыхание до тех пор, пока больше не могу его сдерживать, а Петр всё не отвечает, упорно глядя на маленькую лужицу под педалями нашего хлипкого судёнышка. Когда становится ясно, что он слишком долго медлит, чтобы ответом было твёрдое, безоговорочное «нет», я задумываюсь о том, что почувствую, если вместо этого он скажет решительное «да». Буду раздавлена, испытаю облегчение или и то и другое? От этой мысли сердце начинает биться чаще, но, как бы мне ни было страшно, я чувствую, что внутри что-то немного отпускает, словно я расстёгиваю платье на два размера меньше нужного.

— Не знаю, — вздыхает он. — Я просто не знаю, что делать. Прости, Рената.

Мы больше не говорим об этом до самого Чинкве-Терре. Времени на долгую остановку у нас нет, поэтому мы задерживаемся там лишь затем, чтобы сфотографировать яркие разноцветные дома, примостившиеся на скале над морем. Когда мы едем дальше, Петр поднимает эту тему так же внезапно, как и прежде.

— Я правда не знаю, что тут делать. Я не смогу жить ни с одним из доступных мне вариантов. Просто нет приемлемого выхода…

— Я понимаю.

— Правда?

— Поверь мне, — я устремляю взгляд на извилистую дорогу.

Чинкве-Терре состоит из пяти деревушек. Когда мы проезжаем через тесный, красочный центр одной из них, на раскалённом асфальте виднеется огромная тёмно-красная лужа. Она пугающе похожа на кровь, и я стараюсь отогнать мысли о том, что здесь могло случиться.

— Я тоже понятия не имею, как с этим жить, — продолжаю, чувствуя лёгкую тошноту.

Петр ненадолго отрывает взгляд от дороги и недоумённо смотрит на меня.

— С моим-то детством я всегда хотела нормальную семью. Ну знаешь, такую, где у всех детей один отец. И где они знают, кто он, а не вечно гадают. Я хотела, чтобы у них был и настоящий дом, а не просто место, где живёшь от силы несколько месяцев. Я хотела быть полной противоположностью своей матери… — я презрительно усмехаюсь, произнося это слово как оскорбление. — И, видимо, стала. Она беременела от любого мужика, который хотя бы на неё посмотрел.

Петр сдерживает смешок.

— Господи, а ведь правда, да? Во сколько она родила самого младшего?

Наша дорога наконец уходит от побережья и поднимается в гору серпантином, вдоль которого растут кипарисы.

— В сорок шесть, — отвечаю я довольно мрачно.

— Охренеть.

Мы въезжаем в тоннель. В сгущающейся темноте я не вижу лица Петра, но слышу улыбку в его голосе.

— Я хочу сказать, что вся моя личность строилась вокруг материнства и заботы о будущей семье. Без этого я больше не знаю, кто я. Всё, что я когда-либо делала, было подготовкой к роли, которой у меня, скорее всего, никогда не будет.

Мы выезжаем из тоннеля, и солнечный свет снова заливает салон машины. Мы въезжаем в зелёные долины среди холмов Тосканы в молчании, каждый погружённый в свои мысли.

Мы приезжаем во Флоренцию во власти меланхолии, но невозможно посетить этот город и не поддаться фантазии, в которой ты — римский аристократ. Это впечатление портит лишь поразительное количество полицейских в тёмной форме, патрулирующих все главные площади и улицы.

Однако улицы полны не только вооружённых сил, но и истории и искусства, и мы наслаждаемся пиццей на тонком тесте, вкус которой взрывается во рту, пока наши глаза любуются безупречно круглым куполом собора Санта-Мария-дель-Фьоре6. Город кажется настоящей колыбелью цивилизации. В таком месте время словно становится физическим измерением, позволяя нам наблюдать за развитием нашего общества сквозь века. С одной стороны, это заставляет чувствовать себя меньше, а с другой — неотъемлемой частью чего-то грандиозного. Я ещё не знаю, насколько важным станет это чувство в ближайшие недели, месяцы и годы. Осознание необъятности наследия человечества, его хрупкости и незаменимой роли каждого из нас в нём.

Следующая в нашем маршруте — Пиза. И роковая ночь, которая станет известна как Вспышка, тот самый миг в истории, который превратит неуклонный подъём нашей цивилизации в падение, способное сломать ей шею.

3

ВИЗГ СИРЕН

Только что перевалило за полночь. Затейливая прикроватная лампа в форме миниатюрной яблони с лампочками вместо плодов — единственный источник света в нашем гостиничном номере. Каждый раз, когда я переворачиваю страницу книги, моя огромная тень движется по гобелену с изображением диких растений. Тень Петра неподвижна, как и он сам, если не считать едва заметных движений большого пальца по экрану мобильного телефона.