— Здесь нет, во всяком случае пока, а в США — да. Только там, где всё захвачено и сдерживать их уже невозможно, в основном в крупных городах. Но это не лучшая идея. Любой шум притягивает их как магнит, — на этот раз говорит высокий долговязый чернокожий парень с афро цвета корицы, и я понимаю, что ошиблась, приняв их всех за британцев. В его речи отчётливо слышится американский акцент. — Застрелишь одного — появятся ещё десять. Это снято сегодня утром. С тех пор Нью-Йорк пал. Его просто больше нет. Он в их руках.

По телевизору показывают, как на заражённых сбрасывают несколько бомб, но эффект кажется ничтожным. Из зданий к солдатам устремляются всё новые и новые тела. Теперь подпись внизу экрана гласит: «У армии США почти закончилась взрывчатка».

Я стою как вкопанная, не находя слов. Петр стонет и пятится к стене, чтобы опереться на неё, растирая лицо ладонями. Затем крепко хватается за собственные волосы, словно собирается их вырвать. Он несколько раз открывает и закрывает рот, как рыба, с совершенно пустым выражением лица.

Моя реакция на потрясение совсем иная. Я испытываю безумное желание рассмеяться. Мне хотелось бы списать его исключительно на истерику, если бы не тот факт, что ужас — не единственное, что я чувствую. Я не могу отрицать лёгкого возбуждения, которое пробуждается внутри меня, встряхивая крылышками, словно мотылёк перед полётом. Происходит нечто грандиозное, историческое, и нам предстоит стать частью этого. Наши жизни изменятся полностью и бесповоротно, уже никогда не будут прежними. Скорбь по всем погибшим горит во мне пламенем, но мотылёк кружит вокруг него, нисколько не заботясь о том, что оно обжигает.

Через мгновение я снова осознаю множество звенящих в ушах голосов и несколько безумную суету разъярённой толпы в холле у стойки регистрации.

— Кстати, я Дэйв, — говорит рыжевато-каштановый англичанин, пожимая нам с Петром руки с улыбкой чеширского кота. — Рад познакомиться с вами здесь, на исходе привычного нам мира.

— Кевин, — следом представляется бледный парень в очках.

Долговязого чернокожего американца с выступающими вперёд верхними зубами зовут Джош. Остаётся Амит, щуплый парень с карамельной кожей и тёмными оленьими глазами. Затем мы обмениваемся кое-какими сведениями о себе и узнаём, что все они учатся на медиков в Бристольском университете. Я как раз рассказываю им о годе, который провела в Лондоне, когда раздаются громкие всхлипы. Бедная молоденькая полька за стойкой наконец срывается и безудержно рыдает, уткнувшись лицом в свои ловкие ладони.

— Сомневаюсь, что сегодня мы узнаем что-нибудь ещё, — говорит Дэйв. — Как насчёт того, чтобы выпить на ночь? У меня в чемодане несколько бутылок рома, которые как нельзя лучше подходят к случаю.

— Я не против, — говорю, пока остальные энергично кивают. — Но сначала, если позволите, я отлучусь на минутку, просто больше не могу смотреть на этот самосуд.

Я и правда стараюсь по возможности избегать толп. Но верно и то, что, будучи миниатюрной женщиной, я вынуждена придумывать способы безопасно через них пробираться. А когда уклониться невозможно, приходится прибегать к агрессии. Согнув руки и выставив локти, я изо всех сил тычу ими в рёбра тех, кто выше и крупнее меня и стоит на пути. Отчасти я чувствую себя хулиганкой, но в то же время радуюсь возгласам «Уф!» и «Ай!», которые мне удаётся вызвать. Я добираюсь до стойки регистрации и обхожу её, чтобы встать рядом с несчастной полькой, немало удивляясь тому, что никому ещё не пришло в голову сделать то же самое с менее благими намерениями. Увидев меня, она потрясённо расширяет глаза, но я стараюсь ободряюще ей улыбнуться.

Затем с силой бью кулаком по стойке.

— Заткнитесь! — реву я во всю глотку.

В холле воцаряется тишина, нарушаемая лишь звуком телевизора, который наконец становится слышно. На экране репортёр с широко раскрытыми глазами торопливо тараторит по-итальянски.

— Вы все зря тратите время, придурки! — с нажимом говорю собравшимся, чувствуя, как лицо пылает от прилившей крови. — Сколько бы вы на неё ни орали, эта девушка, этот ребёнок, не узнает того, чего не знает. Возвращайтесь в свои номера. Или оставайтесь здесь и найдите для травли кого-нибудь себе под стать. Или выходите на улицу, пусть вас арестуют, мне плевать. Но её вы больше не тронете.

Наступает ошеломлённая тишина, а мне становится мучительно неловко от осознания, что меня, должно быть, едва видно из-за стойки, которая доходит мне почти до плеч. Я знаю, что мне нечего и надеяться на то, что меня воспримут всерьёз. Люди моих размеров редко обладают хоть каким-то подобием авторитета, а моё положение дополнительно осложняется тем, что я молодая женщина с «личиком куклы и сиськами порнозвезды», как чересчур любит говорить Петр. На самом деле я надеюсь лишь дать разъярённой толпе кого-нибудь другого на растерзание, а именно себя.

— Ты вообще кто такая, блядь?! — спрашивает крупный чернокожий мужчина в очках в роговой оправе, одной мясистой рукой оберегающе обнимающий за талию красивую беременную женщину.

— У неё должна быть возможность узнать больше! — говорит бледный пожилой мужчина. — Она обязана хотя бы попытаться, это её работа.

— Я п-п-пыталась позвонить хозяевам, но о-они не б-берут трубку, — всхлипывает девушка.