Молчание, которое из-за гула голосов и суеты остальных гостей вовсе не является тишиной, но оттого ощущается ещё острее на фоне множества весело звучащих вокруг голосов.

— Я стараюсь, — он награждает меня улыбкой, обнажающей ровные зубы. — Ты, может, не всегда замечаешь, но я стараюсь.

— Замечаю, — заверяю я его, — и ценю это.

— Не знаю, — он проводит рукой по тёмным волосам, на мгновение обнажая залысины — редкий изъян в его тщательно выпестованной3 внешности. — Мне кажется, я больше не делаю тебя счастливой.

Становится прохладнее, и я чуть передвигаю стул, чтобы оказаться прямо под грибовидным обогревателем, который излучает приятное тепло над нашими головами.

— Это потому, что сейчас я вообще не особенно счастлива. Ты не виноват, — обвожу пальцем край бокала, избегая встречаться с ним взглядом.

— Просто надеюсь, что всё наладится, когда у нас наконец появятся дети.

— Если у нас когда-нибудь появятся дети, — пессимистично поправляю я его. — И разве мы не собирались сегодня об этом не говорить?

К счастью, в этот момент официант в смокинге приносит наши блюда, избавляя Петра от необходимости отвечать. Следующие несколько минут я притворяюсь, будто всецело поглощена пёстрым сочетанием запечённой утки, краснокочанной капусты и картофельных кнедликов на моей тарелке, от которой поднимается пар с ароматом одновременно праздничным и домашним, словно от торжественного воскресного обеда.

Как часто в детстве, а потом в юности я слышала фразу «когда у тебя будут дети» или что-то подобное? «Поймёшь, когда появятся свои дети». «Учись сейчас, потому что, когда родишь ребёнка, уже не сможешь». «Путешествуй, пока можешь, потому что, когда обзаведёшься семьёй, будет сложнее». «Жизнь по-настоящему начинается, только когда у тебя появляются дети»… Я слышала это от родственников, учителей, друзей, родителей друзей, коллег, авторов, чьи произведения переводила, случайных людей в метро, рабочих, нанятых обустроить нашу новую гардеробную, — по сути, почти от каждого, с кем когда-либо разговаривала дольше нескольких минут. И все до единого всегда говорили «когда», а не «если». Словно обзавестись семьёй — всё равно что дышать, что-то, что все делают почти бессознательно, автоматически.

Но если это должно быть настолько само собой разумеющимся, настолько простым, что практически гарантировано, то кем меня делает неспособность на это? Как мне чувствовать, что моя жизнь имеет хоть какой-то смысл, если на древе эволюции я всего лишь мёртвая ветвь, от которой не растут другие? В моём лице природа исправляет ошибку, которую допустила, сочетая гены. Я — ошибка, которой запрещено воспроизводить себя дальше. Невозможно видеть ценность в чём-либо из того, что я делаю, когда безжалостный процесс естественного отбора столь недвусмысленно даёт понять, что её нет.

К счастью, суматоха неподалёку вырывает меня из мыслей, полных жалости к себе. Через несколько столиков от нас один из посетителей требует «Московского мула» на английском с сильным акцентом. Молодой прыщавый официант без конца извиняется за то, что не знает, что это такое. Люди разворачиваются на стульях, вытягивают шеи, чтобы посмотреть. Кажется, прыщи бедного официанта становятся ещё краснее, когда кровь приливает к его лицу. Испытывая отвращение к этой сцене, я откладываю нож и вилку и встаю, чтобы протиснуться поближе к ним между тесно расставленными столами.

— По сути, это водка, имбирное пиво и сок лайма. Я видела в вашем меню эти ингредиенты, так что вы, наверное, сможете приготовить этот коктейль, — пытаюсь я доброжелательно объяснить юноше.

Но мой голос тонет в оглушительном, действующем на нервы рычании тучного недовольного посетителя. Металлический стул неприятно скрежещет по каменным плитам террасы, когда тот вскакивает с быстротой, которая кажется невероятной при его комплекции. Я инстинктивно отступаю, едва не споткнувшись о ножку стоящего позади стола. Недовольный гость бросается на худенького официанта под звон бокалов, грохот столовых приборов и падающих свечей, с мощным яростным рёвом сбивая его с ног. Я с болезненной заворожённостью смотрю, как пухлое лицо с оскаленными зубами и выпученными глазами придвигается всё ближе и ближе к шее юноши.

Требуются четверо мужчин, чтобы оттащить нападающего от жертвы и удерживать его до приезда полиции, незадолго до которой прибывает скорая помощь.

— Зачем и как он, блядь, это сделал? — недоумевает Петр. Его потрясённое лицо освещают вращающиеся синие и красные проблесковые маячки.

— Должно быть, он под наркотиками, — предполагаю я, и кровь всё ещё бурлит от извращённого изумления перед силой агрессии нападавшего.

2

ОСКОЛКИ МЕЧТЫ

Две недели спустя я смотрю из окна нашей спальни на ухоженный газон перед домом. Наблюдаю за нашей улицей и соседями, которые снуют туда-сюда, сопровождая своих маленьких детей на трёхколёсных велосипедах, и время от времени останавливаются поболтать друг с другом.