— Предложил сделать перерыв хотя бы на один цикл, чтобы мой организм восстановился после всех этих гормонов, — отвечаю, тщательно следя за тоном. — Он сказал, что все четыре эмбриона, которые мы до сих пор использовали, были отличного качества и имели все шансы прижиться. Что все они наверняка привели бы к здоровой беременности, если бы только среда в матке была хоть сколько-нибудь подходящей. Но раз ни один не прижился, маловероятно, что дальнейшие переносы дадут другой результат. Он посоветовал нам перевести дух и как следует обдумать, что мы хотим делать дальше. Прежде чем тратить ещё больше денег на то, что, скорее всего, принесёт лишь новую боль.

— Он хочет, чтобы мы сдались?

От волнения голос Петра поднимается на октаву. Он наконец смотрит на меня из-под тёмных, круто изогнутых бровей.

— Нет, — качаю я головой. — Нет, он прямо сказал, что мы можем попробовать снова, если захотим. Он лишь хотел убедиться, что мы понимаем, каковы наши шансы. И предложил обсудить, действительно ли мы хотим ещё одну попытку, когда вероятность неудачи настолько велика.

— Конечно, мы хотим ещё одну попытку, — негодующе гремит Петр. — А что нам ещё остаётся?

Прежде чем успеваю ответить, наш разговор прерывает крик с улицы под окном. Я быстро нахожу его источник. Двое соседских мальчишек сцепились в драке, жестокость которой кажется несоразмерной их нежному возрасту. Отец одного из них с трудом пытается их разнять. Лицо рыжего мальчика, того, что поменьше, в крови. Вмешавшийся отец едва удерживает сына на месте, крепко сжимая его подвижные плечи. Кудрявый мальчик орёт во всё горло, изо всех сил пытаясь вырваться. Его маленькое круглое лицо искажено яростью.

Я подавляю замечание о светлых сторонах вынужденной бездетности, решив, что в нынешних обстоятельствах Петр его не оценит.

Несколько часов спустя мы снова в спальне, лежим рядом, оба погружённые в привычные занятия перед сном. Я читаю, а Петр листает что-то в телефоне.

— Давай съездим в отпуск, — нарушаю я тишину, в которой лишь изредка шелестят переворачиваемые страницы. — У нас наконец есть время, раз в этом месяце мы не проходим лечение.

Петр снимает очки, которые носит только дома, и аккуратно кладёт их на прикроватную тумбочку вместе с мобильным телефоном. Его волосы ещё мокрые после душа и пахнут древесиной с приятной ноткой имбиря от шампуня, которым он пользуется.

— Нам бы пошла на пользу смена обстановки, — продолжаю я. — Может, это поможет нам взглянуть на всё шире. Как следует подумать и поговорить о том, что делать дальше.

Петр неопределённо мычит. Это может означать, что он обдумывает предложение. Или что он против и лишь размышляет, как мне об этом сказать.

— Пожалуйста?

— Ладно, — к моему удивлению, он соглашается. — Думаю, это хорошая идея. Но придётся ограничиться Европой, никуда дальше. Я не могу взять на работе больше недели отпуска.

— Правда? Мы действительно можем поехать? — я ловлю себя на том, что сияю от восторга, глядя на него.

— Да, — улыбается он мне. — Думаю, нам обоим это нужно.

Я обвиваю его руками. Он обнимает меня в ответ, притягивая ближе. Моя грудь прижимаются к его торсу, наши тела разделяет лишь тонкая ткань пижам. Его дыхание у моего уха учащается, а рука скользит вниз по моей спине. Когда откидываю хлопковое одеяло, книга, которую я читала, с глухим стуком падает на пол. Я оставляю её там. Пересаживаюсь Петру на колени, обхватывая его бёдра ногами, а он целует меня в шею, нежно покусывая, пока от щекотки я не начинаю хихикать.

— Хочешь…? — спрашивает он, чуть запыхавшись.

— О да, — заверяю я, жадно прикусывая его губу и потягивая за мокрые, душистые волосы.

В ответ он осторожно отводит мои руки, а затем нежно целует меня в губы и гладит кончиками пальцев по волосам. Я хватаю его руку и направляю к своему бедру, нажимая на его пальцы, чтобы показать, что не возражаю против некоторого применения силы. Но стоит мне отпустить его руку, как она снова скользит вверх по моей спине.

Застонав скорее от досады, чем от возбуждения, я стягиваю пижамный верх. Петр припадает губами к моим соскам, поочерёдно нежно посасывая их.

— Сильнее, — наконец говорю я, больше не в силах сдерживаться. — Не бойся, мне понравится, если будет больно.

— Господи, Рената! — он совсем перестаёт ко мне прикасаться и раздражённо трёт лицо.

— Что?

— Мы хоть когда-нибудь можем просто делать это нежно? Нормально. Такое чувство… что в последнее время ты постоянно пытаешься заставить меня обращаться с тобой неуважительно, если не откровенно грубо. Я не такой, понимаешь?!

Он смотрит на меня, раскрасневшийся и смущённый.

— Я просто… подумала, что это может быть приятно, — бормочу, чувствуя, как кровь приливает и к моим щекам.

— А я так не думаю! Это слегка нездорово̀, если честно. Словно ты теперь ненавидишь себя и потому не выносишь, когда я пытаюсь тебя любить.

Я слезаю с его коленей и перебираюсь на свою сторону кровати. Подтягиваю одеяло, прикрывая обнажённую грудь.

— Нет. Просто… с тех пор, как мы начали пытаться зачать ребёнка, у нас всё стало таким рутинным…

Он падает обратно на подушку и закрывает глаза с видом смертельно уставшего человека.