Мы живём в одном из рядов недавно построенных домов в пригороде, соединённых общими стенами, и я всегда воспринимала наш выбор жилья как своего рода заявление. Наш адрес говорит, что мы такие же, как все. Приятные, нормальные люди, для которых важна семья. Мы выбрали этот дом именно из-за того, что могло бы оттолкнуть других: его однотипности. Все четыре ряда выглядят совершенно одинаково. Бежевые фасады, французские окна и тёмные двускатные крыши. Когда-то я мечтала, что вместе с нашим аккуратным домиком сама собой появится и аккуратная жизнь, словно её упаковали и продали в комплекте с ним: брак, ипотека, дети.

Вместо этого мы стали единственной бездетной парой в округе, исключённой из прогулок по кварталу с трёхколёсными велосипедами, из барбекю по выходным и встреч на ближайшей детской площадке.

— Ну, и когда же вы, голубки, наконец обзаведётесь семьёй? — спрашивают наши доброжелательные соседи.

— Ой, не знаем, надеемся, скоро, — отвечаем мы легко и смущённо.

Даже когда врачи неодобрительно качают головами, словно состояние моих репродуктивных органов — каким-то образом моя вина. Даже когда живот болит из-за свежих послеоперационных шрамов. Даже когда синяки от инъекций препаратов для ЭКО покрывают мой живот, словно пятна.

— Ну да, вы ведь ещё молодые. Времени полно. Только особо не затягивайте, ха-ха, — соседи уходят, весело помахав нам рукой.

Однако когда месяцы таких разговоров складываются в годы, а наше «надеемся, скоро» так и не превращается в «совсем скоро», никто уже не знает, о чём с нами говорить. И потому не говорит. Это должно было бы приносить облегчение, но не приносит.

В начале наших отношений мы с Петром договорились, что лучше купим дом и обзаведёмся семьёй молодыми, а поженимся, когда будем увереннее стоять на ногах в финансовом плане. Между нами существовало негласное понимание. Он сделает мне предложение, когда я забеременею нашим первым ребёнком, чтобы убедительно доказать серьёзность своих намерений. Когда стало ясно, что забеременеть для меня почти невозможно, я невольно почувствовала, будто он откладывает предложение до тех пор, пока я его не заслужу, наконец выполнив свою часть уговора. Он мог бы предложить мне выйти за него в любой момент за время лечения от бесплодия. Он наверняка знал, что я была бы рада уверенности, которую дал бы мне такой жест. И всё же он предпочёл этого не делать, что, возможно, и соответствовало нашей прежней договорённости, но я всё равно начинаю подозревать: он не считает меня достойной стать его женой, пока не убедится, что я могу подарить ему хотя бы одного ребёнка.

Однажды мы ездили в Коста-Рику, и во время прогулки среди крон деревьев в туманном лесу Монтеверде наш гид рассказал нам, что существуют мухи, чьи личинки иногда попадают в кровоток тарантула. Они годами пожирают паука изнутри, прежде чем тот наконец погибает. Долгая, мучительная смерть. И всё же мало кто способен по-настоящему сочувствовать большому, волосатому, ядовитому пауку. А я могу, потому что я и есть этот тарантул. Моя жгучая зависть, моё возмущение несправедливостью происходящего, вся ненависть, которую я испытываю, не в силах направить её ни на кого, кроме собственного тела, — всё это постепенно пожирает меня изнутри. Кажется, я опасно близка к тому, чтобы опустеть настолько, что рухну внутрь самой себя, не в силах продолжать жить.

— Рената, ты сейчас с врачом разговаривала?

Петр подходит ко мне, мягко ступая по виниловому покрытию под дерево, которое мы так тщательно выбирали вместе.

— Да, — вздыхаю я и киваю, стиснув челюсти, чтобы губы не дрожали. — Анализы крови подтвердили. И на этот раз не повезло.

Петр почти незаметно кивает, не глядя на меня. Губы на его застывшем лице сжаты в тонкую линию.

— Правда, был один странный момент. Я разговаривала не с нашим врачом, а с другим. Оказывается, наша на длительном больничном. Разумеется, он не сказал почему, но, судя по всему, это что-то серьёзное.

По-прежнему избегая моего взгляда, Петр теребит кремовую занавеску, мнёт грубую ткань тонкими изящными пальцами.

— Ох, нехорошо, — говорит он с плохо скрываемым безразличием.

— Да, — соглашаюсь я, затем заставляю себя затронуть тему, которая, я знаю, волнует его гораздо больше. — Этот новый врач сказал, что пока займётся нами.

— Ясно.

Петр смотрит в окно на нашего ближайшего соседа, который учит маленькую дочку кататься на велосипеде. Тоска в его глазах — словно штопор, вонзённый мне в сердце, а стыд и вина сообща вкручивают его всё глубже.

— Так что он сказал нам теперь делать? — наконец спрашивает Петр.