Вскоре на смену этим благодушным чиновникам приходят другие, с лихорадочно горящими глазами и осунувшимися лицами, которые сосредоточенными, решительными голосами сообщают нам, что «ситуация серьёзная, но, если каждый внесёт свой вклад, с ней удастся справиться без лишних жертв». Теперь официально рекомендуется обездвиживать заражённых верёвками или цепями в отдельной комнате и кормить их пищей из простых, натуральных, необработанных продуктов. К этому времени центры инфекционного контроля не только переполнены, некоторые уже захвачены каннибалами после того, как охрана потеряла контроль.

Ещё через несколько дней исчезают и эти пламенные чиновники с решительными, раскатистыми голосами. Новые — серые от усталости, кожа у них натянута и испещрена морщинами, словно потрескавшаяся краска на стене, а глаза запавшие, тёмные и мрачные, больше похожие на глазницы черепа, чем на глаза живого человека.

— Ситуация хуже некуда, — говорили они нам. — Сама судьба человечества висит на волоске. Чтобы предотвратить крах общества во всём мире, необходимо принять чрезвычайные меры.

Среди людей, пытавшихся держать своих заражённых родственников на цепи и под замком, оказалось слишком много жертв. Все центры инфекционного контроля в стране пали. Попытки сохранять заражённым жизнь признаны нежизнеспособными. Теперь любому разрешено законом убить заражённого в целях самообороны.

— Быстро же всё пошло по пизде, — язвительно замечает Дэйв, сидящий рядом со мной. Его приподнятые уголки губ застыли в неизменной улыбке, но карие глаза серьёзны.

— Но… но эти люди не сделали ничего плохого! Они просто заболели! Любой может заболеть! — возмущается Амит из своего кресла, едва не опрокинув миску с арахисом.

У меня на коленях лежит розовая подушка с белыми оборками, и я крепче прижимаю её к себе.

— Они нас тоже убивают, милый, — замечает Джош, сидящий на мягком ковре и вытянувший перед собой длинные ноги. — Это самооборона.

— Превышение пределов самообороны, — возражает Петр, не отрывая взгляда от экрана мобильного.

Амит яростно жуёт арахис, и хруст слышен даже поверх звука телевизора.

— Верно, но превышение пределов самообороны — это применение большей силы, чем применяет нападающий. Так что, если они пытаются нас убить, убить их вполне укладывается в рамки самообороны, — говорю я, и Петр наконец отрывает глаза от телефона, чтобы мрачно взглянуть на меня.

— Они не осознают, что пытаются нас убить. В этом разница. И именно поэтому это неправильно.

— Возможно, — уступаю я с плохо скрываемым безразличием, — но сомневаюсь, что кого-то волнует, правильно это или нет, когда он оказался лицом к лицу с одним из них.

Как только телефонные линии перестают быть перегруженными, Петр ежедневно разговаривает с семьёй. Я всегда даю ему возможность поговорить наедине, оставляя одного в нашем номере. Я задерживаюсь внизу, пока он не возвращается, и каждый раз он выглядит одновременно успокоенным, встревоженным и подавленным.

Но однажды он не возвращается. Я жду почти два часа, затем поднимаюсь наверх и тихонько стучу в дверь, руки и ноги уже немеют от ужаса.

Петр открывает дверь, бледный, с покрасневшими от слёз веками. В номере почти темно, единственный источник света — лампа-яблоня на прикроватной тумбочке. Стебли и цветы экзотических растений на тёмном гобелене смутно напоминают мне кости и внутренние органы.

— Папа заражён, — говорит Петр, едва я закрываю за собой дверь. — У него жар, он агрессивен. Отказывается, чтобы его связали на случай, если он обратится. Не хочет, чтобы его запирали в отдельной комнате, а мама никак не может его заставить.

Под «если он обратится» Петр подразумевает момент, когда вирус размножится в организме заражённого до предела. Именно тогда человек окончательно перестаёт вести себя как человек, превращаясь в звероподобного, кровожадного упыря, словно лишённого мыслей, воспоминаний и эмоций, — таких мы уже бесчисленное множество раз видели по телевизору.

— Нет! О нет! — закрываю лицо ладонями, чувствуя, как в уголках глаз щиплет от слёз. — Ох, Петр…

— Я-я сказал маме… что она должна сообщить о нём. Чтобы спастись самой. Но она и слышать об этом не хочет. Поэтому я позвонил Павлу…

Павел — старший брат Петра.

— Я позвонил ему, чтобы поговорить об этом, и… и он… по его голосу… о боже! — Петр стонет, резко садясь на кровать и уткнувшись лицом в ладони.

Я обнимаю его, прижимая его голову к своей груди, не находя слов. Чувствую запах его ужаса — резкий, кислый запах пота.

— Он… был сам не свой… сразу разозлился… он тоже, — заканчивает Петр, выдавливая каждое слово сквозь стиснутые зубы.

— Мне так жаль.

Мы остаёмся в этих объятиях, кажется, несколько часов, тихо плача друг у друга на руках.