Миллиарды умерли. И ещё миллионы жалеют, что не умерли вместе с ними. Это самая смертоносная эпидемия в истории. Между тем я не только не погибла, но и впервые за много лет больше не жажду смерти. Вместо этого у меня появились новые, греховные, куда более скандальные желания. Своеобразная плотская раскрепощённость, которой суждено стать наваждением, как нельзя более достойным того, чтобы упиваться им с мрачным наслаждением.

Я виню свою пожизненную неспособность ходить по прямой в том, что веду войну в мирное время и влюбляюсь во времена смерти.

Название этих мемуаров, как и их содержание, строго говоря, не вполне точно. Земли, по которым я тогда странствовала, не обязательно бесплодны. Бесплодна я. Но в ту пору я видела всё словно сквозь очки, стёкла которых окрашены в чёрный цвет отчаянием от постигшего меня недуга. Бесплодие умеет изощрённо подтачивать чувство собственной ценности женщины, пока от него ничего не остаётся. Отравлять её мировосприятие и притуплять чувства, пока она не становится практически слепа и глуха ко всему, кроме личного поля боя, в которое превратилось её тело.

Возможно, название не совсем уж далеко от истины. В конце концов, я могу описать эти земли лишь такими, какими вижу их собственными глазами.

Впрочем, возможно, это не так уж важно.

«Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет», — знаменитая строка Шекспира утверждает, что имена не имеют значения.

И в самом деле, что в имени? Действительно, эта роза пахнет столь же сладко, как бы мы её ни называли. Её цветок сияет великолепным алым цветом, а шипы всё так же остры. И всё же насколько спорен вывод барда. Имена не имеют значения лишь до тех пор, пока то, чему они даны, остаётся с нами. Когда же это исчезает, имена становятся всем. Имя розы позволяет нам чувствовать её сладкий аромат за многие километры. Или даже спустя столетия после того, как она увяла. В отличие от самого цветка, имя розы никогда не умрёт. В отличие от миллиардов людей, умерших много лет назад.

Вирусу, вызвавшему Великую Пандемию, или Карминовую Чуму, — именно под этими двумя названиями она известна чаще всего, — дали множество имён. Но поначалу его преимущественно называли «Каннибальским Бешенством», или «Lyssavirus Cannibalisticus» на латыни. В обиходе — КанЛисс.

Первоначальное стремительное распространение болезни в мае 2028 года известно просто как Вспышка. Но его также называют Нулевым Событием, Прорывом или, довольно мелодраматично, Армагеддоном.

У заражённых тоже множество названий, самые распространённые из которых — каннибалы, бродяги и фурии.

И всё же я никогда не знала, как называть таких людей, как я, переживших те времена. Слово «выжившие» подразумевает не только определённую пассивность, но и однозначность нравственной оценки тех, кого так называют, в контексте пережитого ими. Например, человек может пережить стихийное бедствие, и в подобных обстоятельствах я ничего не имею против такого обозначения.

Конечно, некоторым повезло оказаться всего лишь выжившими после Карминовой Чумы. Но я к ним никоим образом не отношусь. Если бы меня заставили одним словом описать то, что я делала, боюсь, этим словом стало бы «процветала». Я процветала, пока мир оглашал предсмертные стенания несметного множества людей. Я смеялась мерзким, безумным смехом Нерона1, глядя, как горит мой Рим.

Именно поэтому до недавнего времени мне и в голову не приходило написать о Великой Пандемии. Я всегда полагала, что найдутся люди, более подходящие для такого дела. Не только более талантливые писатели, но и те, кто, в отличие от меня, сумел воспринять Карминовую Чуму как трагедию, которой она и была. Или же люди, чьё понимание природы вируса глубже моего. И, что важнее всего, те, кто доблестно сражался за выживание человечества, веря, что наш вид достоин спасения, — в этом я не уверена по сей день. Я много сражалась, но главным образом ради одного-единственного мужчины.

Всё это к тому, что последние шестьдесят четыре года я живу в убеждении, что есть люди, которым найдётся что рассказать получше. Истории, в которых люди сражаются с чудовищами, некогда бывшими людьми. В моей истории не так уж ясно, кто здесь чудовища.

Многие пытались писать о годах КанЛисса, и я прочла немало подобных сочинений. Мемуары, биографии и научные труды. И во всех находила тот или иной изъян. Они словно передают лишь эхо, но не сам звук. Тень, но не предмет, который её отбрасывает. И всё же я ждала, уверенная, что со временем появится совершенная книга о Карминовой Чуме. Она так и не появилась. А за последнее десятилетие или около того даже те, кто пережил Пандемию в юности, всё чаще умирают от старческих недугов.

Я тоже дряхлею, словно узница тела, настолько близкого к смерти, что чувствую исходящий от меня запах тления. Я всего лишь хрупкая оболочка для сердца, пережившего свои желания. Угасшее вместилище разума, уставшего от собственных мыслей.

Хотя уверена, что меня ждёт оглушительный провал, теперь я верю: я всё ещё жива и сохраняю рассудок потому, что должна изложить свою историю на бумаге. Совесть не позволяет мне молча унести воспоминания в могилу.