— Например, моими трусами? — цежу я краем губ.

У меня за спиной он коротко вздрагивает от смеха.

— Что ж, надеюсь, я смогу сделать так, чтобы для тебя это не ощущалось такой уж жертвой.

Его люди хихикают, и я краснею ещё сильнее, хотя стараюсь этого не делать.

— Послушай, — руки Дэйва заметно дрожат, когда он поднимает их в жесте капитуляции. — Либо оружия достаточно, либо сделки не будет. Мы не в Средневековье. Тело Ренаты здесь не предмет торга.

— А вот и в Средневековье. Нет, на самом деле мы ещё даже до него не добрались. Мы вернулись в доисторические времена. Не заблуждайся, если это оружие действительно существует, оно перестало быть вашим в ту минуту, когда о нём впервые упомянули. Можете отказаться от моего предложения и идти своей дорогой, но сначала я заставлю вас его отдать. И я заставлю, пусть насчёт этого тоже не будет никаких сомнений. Теперь это моё оружие.

Эйнар говорит тихим, злобным тоном, начисто отбивающим желание возражать.

— А теперь, чтобы мы когда-нибудь всё-таки закончили этот утомительный разговор, до его завершения я буду говорить только с Ренатой. Мне нужно её общество, так что ей и решать, готова ли она мне его предоставить. Все остальные заткнутся и впредь будут молчать.

Мои друзья напрягаются, словно на них внезапно налетел порыв ледяного ветра. Я и сама замираю от слов Эйнара, но было бы лицемерием осуждать его за них, учитывая, что ещё и двух часов не прошло с тех пор, как я сама подумывала о вооружённом ограблении.

— Оружие действительно существует, — заверяю я, — и от него будет гораздо больше пользы, если кто-нибудь обучит твоих людей им пользоваться.

Стоит мне попытаться заговорить, как я чувствую, что он ослабляет нажим ножа, и меня странным образом трогает его забота о том, чтобы не причинять мне лишнего неудобства. Если он и способен причинять людям вред, а сомневаться в этом у меня почти нет оснований, то делать это ненамеренно ему претит.

— И тебе от него будет гораздо больше пользы, если будет кого обучать им пользоваться, — терпеливо замечает он откуда-то сверху, над моим левым ухом. — Пока что мы полностью согласны.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него снизу вверх, и тупая сторона клинка угрожающе скользит по коже.

— Согласны. Зачем портить столь многообещающую сделку грубым требованием того, на что я со временем, возможно, согласилась бы добровольно? Ты ведь не можешь быть настолько неуверенным в себе, особенно с такой внешностью. Тогда что? Считаешь, я не сто̀ю чуть больших усилий? Тебя возбуждает унижать женщин? Или ты просто кончаешь от того, что заставляешь других чувствовать себя беспомощными?

Глаза Эйнара сужаются и темнеют, на этот раз гнев в них совершенно явный. Черты лица зловеще застывают.

— О-о, задела за живое?

Эйнар убирает нож от моего горла и закрепляет его на поясе. За это короткое время он успевает совладать с лицом и вернуть выражение приятной непринуждённости.

— Прости, если я тебя оскорбил, — от пристальности его взгляда меня пробирает дрожь. — Я стремился к прямо противоположному. Просто хотел быть с тобой искренним. Если ты будешь жить здесь, с нами, если я буду видеть тебя каждый день… что ж, я знаю, что я за человек.

— И что же ты за человек? — поднимаю я брови.

— Мужчина, почти неспособный подавлять свои желания. Я знаю, что не дал бы тебе ни минуты покоя, пока не заполучил бы тебя. Лучше, чтобы ты тоже это знала.

— Почему ты так сильно хочешь этого… меня?

— Что сказать, ты меня заинтриговала. Часто ли встречаешь красивую женщину, которая танцует, в одиночку расстреливая полсотни фурий? — пожимает он плечами, и лишь чуть сбившееся дыхание выдаёт, что он не настолько невозмутим, каким кажется.

— И что будет, если я тебя разочарую?

— Сомневаюсь, что разочаруешь. Я бы об этом не беспокоился.

Несмотря на его внушительный, угрожающий вид, в нём есть какая-то странная прямота, какая-то прозрачность, которая меня привлекает.

— Ты поклянёшься мне, что ни ты, ни кто-либо другой не навяжет Монике такую же сделку?

— Никто не станет её принуждать, — заверяет он меня. — Уверен, у неё появятся довольно настойчивые поклонники, но выбирать среди них будет она сама. Или не выбирать.

— Да, кое-кто из нас джентльмен, в отличие от этого скота, — замечает самый низкорослый из спутников Эйнара с необычным акцентом, в котором жёсткость сочетается с округлым звучанием, и приветливо улыбается Монике, закуривая сигарету.

— Альберт неправ. Я не скот, — серьёзно говорит Эйнар, не сводя с меня глаз. — Я просто мужчина, который знает, чего хочет, и честен в этом до неприличия.