Воздух прорезает мужской крик, а секунду спустя я слышу бег. Я заставляю себя сесть, по краям зрения сгущается тьма. Моргаю, стараясь отогнать её, и, когда зрение проясняется, собственный крик застревает в горле от того, что я вижу.

Тела. Повсюду тела. Джереми мёртв, горло перерезано, взгляд пустой. Шея Олив вывернута под неестественным углом, а когда я поворачиваюсь и смотрю рядом с собой, прикрываю рот рукой, не понимая, что мне чувствовать, думать или делать.

Ава мертва. Её рот застыл в беззвучном крике, глаза выпучены и залиты кровью.

Наверное, мне следовало бы горевать по ней, по всем этим людям, но сложно что-то подобное чувствовать после того, как они, блядь, накачали меня наркотиками, чтобы сделать жертвой. Чтобы именно я лежала мёртвая и истекала кровью на земле вместо них.

Шорох кукурузы становится громче вместе с тяжёлым топотом. Я пытаюсь вскочить, но не успеваю – из зарослей вылетает Майк. Он останавливается, увидев меня в сознании, и чистый ужас на его лице сменяется яростью.

– Это должна была быть ты! – орёт он.

Он бросается ко мне, но не успевает сделать и пары шагов, как нечто, похожее на деревянный кол, пробивает ему грудь насквозь. На этот раз я всё-таки кричу.

Глаза Майка расширяются, когда до него доходит, что его время на этой земле закончилось.

– Грёбаный… – лёгкие хрипят, – …Сайлас.

Майк заваливается набок на землю, радужки теперь широко раскрыты и безжизненны, кровь стекает с губ и из уголков глаз, словно свежие слёзы.

Я долго смотрю на него, впав в оцепенение от увиденного и окружающей бойни. Только услышав шорох ткани и хруст соломы, я, наконец, отвожу взгляд от мёртвого ублюдка и смотрю вверх на существо, из-за которого они все погибли.

– Сайлас, – шепчу я.

Пугало из моей фантазии медленно приближается ко мне, свет костра пляшет на его соломенном теле и чудовищно прекрасном лице, часть которого скрыта в тени широкополой шляпы. Я не могу двигаться, не могу дышать. Тихий голос в голове велит бежать. Спасать свою жизнь. Но с каждым его шагом ко мне моё тело делает прямо противоположное тому, что должно.

Сердце колотится – не от страха, а от возбуждения, – дыхание возвращается короткими, рваными вдохами. Когда он останавливается у моих ног и смотрит сверху вниз, от ступней вверх по телу разлетаются искры, клитор снова оживает пульсацией, а возбуждение сворачивается змеями внизу живота.

Мы смотрим, друг на друга, а треск поленьев и редкий шорох кукурузы становятся жутким звуковым сопровождением. Он выглядит точно так же, как в моей фантазии, будто вполне мог бы быть высоким, мускулистым мужчиной, и всё же очевидно, что это не так. Он слегка покачивается, словно чувствует, как ветер проходит сквозь его тело, а изгиб прошитого рта должен заставить меня закричать. Но я не кричу.

– Сайлас, – его имя срывается с моего языка, но он не двигается. – Ты теперь меня убьёшь?

Его молчание тянется, ветер усиливается вокруг нас и растрёпывает мои тёмные волосы, спутанные с кусочками земли и листьями. Я медленно поднимаюсь с земли, внимательно за ним наблюдая. Он всё ещё не двигается, но пустые глаза остаются на мне, не отрываясь ни на секунду.

Я стряхиваю грязь с платья и замечаю, что пояс от костюма исчез, как и обувь. Я больше не похожа на молочницу – теперь я выгляжу как жертва из моего сна прошлой ночью. Не могу поверить, что не поняла раньше. Но откуда мне было знать, что жители города нарядят меня, накачают наркотиками и предложат своему богу урожая?

Богу урожая, который теперь забрал больше одной жертвы. Десять, если быть точной. Такого не было ни в одной из прочитанных мной статей, и, пока мозг складывает все кусочки вместе, я понимаю, что ночь – совсем не его обычный сценарий. Всегда была одна жертва. И у меня не остаётся ни малейшего сомнения, что мужчину, пропавшего, когда я была ребёнком, отдали Сайласу, а перед тем, как наркотик окончательно меня вырубил, я слышала, как кто-то из них говорил о мужчине, жившем в фермерском доме до меня, и о крови, которую им пришлось отмывать.

Кислота подступает к горлу. Они всегда размещали жертву в доме Мортимеров? Блядь. Я буквально была ягнёнком, которого откармливали и вели на убой, а сама даже не знала. Но я всё ещё жива. А вот… все остальные мертвы.

Сайлас подходит ближе и протягивает руку. Я вздрагиваю, думая, что у него, наверное, нож или что-то ещё, и это конец. Может, он, наконец, устал от всей херни и не остановится, пока последний человек здесь не умрёт.

Но, прежде чем жизнь успевает пронестись перед глазами, его ладонь ложится мне на щёку. Жар, смешанный с ощущением грубой перчатки, знаком, и моё тело расслабляется. Тепло, свернувшееся в животе, поднимается выше, и, клянусь, из меня едва не вырывается стон.

– Я никогда тебя не убью, Харпер.

Я моргаю, глядя на него.

– Ты знаешь моё имя.

Большой палец проводит по моим губам.

– А ты знаешь моё.

– Да.

– Ты знаешь, кто я?