Он хмыкнул. - Сынок, поверь, мне не интересно вспахивать твою задницу. В те времена, когда у меня были такие желания, они касались женщин. В основном.

В основном?

- Мне нужно знать, заражен ты или нет, сынок.

- Нет.

Он проигнорировал это. - У тех, кто заражен, появляются признаки. Синяки и пурпурные полосы на заднице и вокруг нее. Я видел такое. Так что, пожалуйста, просто спусти штаны. Это займет пять секунд.

Я вздохнул и сделал, как он просил. Я решил, что если он попытается что-то сделать, ему придется подойти близко, и тогда я его поймаю.

- Доволен? - спросил я.

- Ага. Подтяни их. Ты не в моем вкусе.

Он снова рассмеялся, и я рассмеялся вместе с ним. Я не смог удержаться. Не дожидаясь, пока мне скажут, я развернулся и хорошенько разглядел Генри Кэмберли. Я решил, что ему около семидесяти, но он был подтянутым, худощавым и мускулистым благодаря жизни, посвященной физическому труду. Его лицо было изрезанным морщинами и обветренным, волосы - длинными и седыми. Его борода была того же цвета. Она свисала ниже подбородка косматой копной.

- Теперь мы можем доверять друг другу, - сказал он, ухмыляясь и показывая мне свои желтые кривые зубы.

Он спросил меня, откуда я приехал, куда направляюсь и как меня зовут. Я рассказал ему в самых общих чертах.

- Это в десяти-двенадцати милях отсюда по прямой, сынок. Если бы у меня был исправный грузовик или хотя бы верховая лошадь, я бы сам отвез тебя туда. К сожалению, у меня нет ни того, ни другого. Но вот что я тебе скажу. Проведи ночь здесь. Мне нужна компания, а тебе - отдых. Утром я снабжу тебя провизией и укажу правильное направление. Звучит справедливо?

Звучало, и я так ему и ответил.

Я решил, что наконец-то нашел друга.

НОЧЬ В УЮТНОМ ДОМЕ

Когда стемнело, мы вошли в дом и сели в том, что он называл "гостиной. - Как и во всем доме, здесь пахло сыростью и затхлостью - плесенью и просачивающейся влагой. Он разжег огонь в камине и зажег несколько свечей. Они бросали мерцающие, маслянистые тени на пожелтевшие и грязные стены. Мебель была простая и старая, из лимонно-зеленого дивана вылезала набивка. На отслаивающихся обоях висело несколько перекошенных черно-белых фотографий в самодельных березовых рамках, еще несколько - на каминной полке. Над камином тикали часы с треснутым стеклом, по бокам от которых висели головы и рога белохвостого оленя.

Я доел еще один кусок бекона и запил его прохладной и чистой колодезной водой. Генри завернул для меня остатки бекона, чтобы я взял их утром в путь. Он сказал, что у него есть еще одна порция, а сам он уже наелся вдоволь.

- Знаешь, много лет назад это называли свиным животом, - рассказал он мне. - Если его правильно засолить и закоптить, можно носить в мешке днями напролет, и он не испортится. Такому, как ты, с твоими долгими переходами, ну, это просто то, что нужно. Овощи - это хорошо, хлеб - отличный перекус, но именно мясо - лучший друг трудолюбивого человека. Сочное и сытное мясо.

Он достал коробку самокруток и бутылку яблочного бренди. Табак он выращивал сам, а спирт - сам дистиллировал. Сигареты были резкими, а яблочный бренди - как растворитель для краски, но мне и то, и другое очень понравилось.

Мы пили, курили, а Генри рассказывал.

Он рассказывал мне о фермерстве, о консервировании овощей и мариновании огурцов, об охоте на ондатр - он называл их "мугратами" - и на ласок, о том, как ставить силки на кроликов, сеять урожай и чередовать посевы, чтобы почва оставалась плодородной, а также о том, как не дать червям полакомиться яблоками и долгоносикам - кукурузной мукой. Он знал все это. Я решил, что он похож на друга Така, Бобби Хьюза - самодостаточный до самого конца. Пока все эти чокнутые, параноидальные выживальщики запасались оружием и консервами, настоящие выживальщики учились делать все - от обувной кожи до сливочного масла - и выращивать все, от картошки до табака. Когда полувоенные типы вымрут, именно они и выживут.

Генри продолжал наливать мне яблочный бренди, а я не отказывался.

Я был довольно пьян, но внутри мне было тепло, и я не чувствовал боли. Очень расслабленно. Он говорил без умолку, словно у него не было слушателей уже много месяцев. Где-то в процессе я растянулся на диване, а он подложил мне под голову пуховую подушку и накрыл меня вязаным пледом. Он продолжал говорить, и его голос обволакивал меня, словно теплый кокон. На улице шел дождь, сверкали молнии и гремел гром.