Впервые за годы службы Аргон был груб с Уинфлед.

— Не лезь в это, слуга! — яростно воскликнул он. — И если думаешь, что я собираюсь её обидеть, ты ничего не понимаешь!

Женщину , казалось, ничуть не шокировали ни резкие слова, ни агрессивный тон.

— Ничего подобного я не думала, господин. Я совсем не беспокоюсь о ней. Я больше беспокоюсь о вас.

Эти слова заставили Аргона задуматься, не сошла ли служанка с ума больше, чем он сам; в этот момент Гея подала признаки пробуждения.

— Позаботься о ней, — приказал он и решительно вышел из комнаты, словно человек, которому непременно нужно отделиться от кого-то или чего-то, прежде чем полностью потерять контроль над собой.

Контроль не только физический. Аргона по-настоящему пугало не желание. Это было меньшее зло, преодолимое, море, в котором мог плавать, не задыхаясь и не теряя сил. Аргон не боялся ничего, что связано с сексом.

Его настоящий страх заключался в другом.

Страх того, что Гея проникла в него, как озорница, которой запрещён вход в комнату , но которая всё равно туда забирается, обустраивается, танцует там, а потом решительно заявляет: «Я отсюда никуда не уйду».

Страх того, что она рискует стать гораздо больше, чем просто пленницей или в крайнем случае сообщницей.

«Страх — мерзкий страх — что пленником окажусь я сам».

Глава 8

СИНДРОМ ПЛЕННИКА?

— Аргон! — первое, что произнесла Гея, очнувшись.

Но Аргона в спальне не было. Рядом с кроватью стояла Уинфлед и наблюдала за ней с очень обеспокоенным выражением лица.

— Не волнуйтесь, юная леди, — посоветовала ей женщина.

— Что случилось? — Гея попыталась встать с кровати, но у неё сильно закружилась голова, и ей пришлось замереть.

— Вы слишком интенсивно использовали свои возможности. Вы обессилили. Вам следует научиться контролировать свою энергию, иначе снова потеряете сознание.

В глазах Геи появилось мучительное выражение.

— Аргон на меня злится? — спросила она, и, произнеся это, поняла, как отчаянно и жалко звучит вопрос.

По правде говоря, Гея уже несколько часов чувствовала себя отчаянной и жалкой. Она очень мало спала, и её сон постоянно прерывался паническими пробуждениями, вызванными чувством, похожим на панику.

Нет , это не просто выглядело, это и было именно так.

Однако паника никак не была связана с уверенностью в том, что Гея совершила серьёзную ошибку , при мысли о руках Аргона на ней. Ничего подобного. Она не чувствовала вины за то, что сделала что-то не так, и хотела, чтобы эти руки были на ней. Она желала их так сильно, словно это были не чужие руки, а мимолётные части её собственной плоти, вернувшиеся в идеальный момент. Она продолжала желать их везде: руки, приносящие мир и удовольствие, и никогда, никогда, никогда не насилие или отвращение. Импульсивно романтичные руки. И она захочет их снова завтра, и послезавтра, и в любой момент, далёкий от сегодняшнего дня. В любой момент будущего.

«Только его, пожалуйста, навсегда.

Только его, пожалуйста, навсегда».

Что ж, именно это «навсегда» пугало её.

Всю ночь Гея надеялась, что её привязанность, её потребность в Аргоне, счастье, которое приносила ей его близость, и возбуждение, пронизывающее каждую клеточку её кожи, сковывающее тело, словно агрессивный вирус, — всё это признаки болезни.

Серьёзной болезни, но такой, от которой она сможет выздороветь.

Мгновенное влечение, вызванное вынужденной близостью последних нескольких недель и тем фактом, что она была полностью от него зависима.

Она говорила себе: «Я больна, но я поправлюсь», и чем чаще повторяла фразу , тем больше понимала, что не поправится. Нет , Гея знала, что вовсе не больна. Не в обычном смысле слова «болезнь».

«Я не больна, я влюблена».

Могла ли она влюбиться всего через двадцать дней после знакомства?

«Не через двадцать дней, а через двенадцать лет».

Она влюбилась в него с тех пор, как он подарил ей конфету в золотой обёртке.

Любой мог подумать, что Гея до смешного инфантильна и ненормальная. Но она была уверена, что любит Аргона. И была в этом настолько уверена, что по коже у неё бежали мурашки. И паника, конечно же.

В ту бурную ночь, наполненную уверенностью, страхами, слезами и чувственными воспоминаниями, которые только усиливали эту уверенность, страхи и слёзы, ей несколько раз приходилось сдерживаться, чтобы не вернуться в его спальню.

Зачем? Он велел ей уйти. Аргон сказал, что всё это ошибка. Для него это и правда было ошибкой. Он дал ей понять, что не желал её не потому, что это была она, не потому , что это была Гея, а просто потому , что она была женщиной. Красивая молодая женщина, так он её описал.

Красивая была такой безликой, что не передавала никакого намерения.

Он бы вёл себя так же с любой другой женщиной, которая оказалась бы в его постели и попыталась бы его поцеловать.