Я вздыхаю.

— Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать нам, в чём заключалась ваша миссия? — спрашиваю я, моё терпение иссякает.

— Убить их всех, — быстро отвечает Дэйв.

Он хватает бутылку виски и, держа её прямо у горлышка, залпом выпивает алкоголь,

как воду . Я качаю головой.

— А можно узнать, сколько их было? — вмешивается Микеле.

— О да. Думаю, человек пятнадцать.

— Нет , тринадцать, — уточняет Дэйв, вытирая рот грязным рукавом пиджака.

— А сколько вас там было? — спрашивает Джузеппе.

Они смотрят на него в шоке.

— Двое. Что за вопросы?

— Вы двое против тринадцати сербов? Ну , в задницу, вы меня разыгрываете? — выпаливает Франческо.

— О нет, но если хочешь, у меня есть тысяча разных штучек, которыми могу тебя развлечь… — отвечает Морган с многозначительной улыбкой.

— Хочешь, чтобы в эту сумку попал и твой член, Морган? — вставляет Дэйв, снова хватая бутылку .

— И как ты будешь его брать каждую ночь? — подначивает Морган.

Дэйв, казалось бы, спокойно оставляет бутылку на подносе, затем медленно подходит к нему , хватает за грязный воротник рубашки и, не говоря ни слова, собственнически целует на глазах у всех.

— Твою мать, какой яркий пример романтизма! — выпаливает Микеле, возмущаясь, чем вызывает у нас всех смех.

Бойцы медленно занимают свои места в гостиной, в саду и во всех уголках дома, но я не вижу среди них Сальво или Тристана. Горстку людей Риццо под конвоем ведут во двор, где их ждёт суд, но у меня другие заботы. Другой, у кого есть имя и фамилия. Всё остальное решиться позже.

Откладывать на потом нет смысла. Мой поступок послужит примером для всех. Я подхожу к Вито; он сидит в окружении пяти мужчин. Я опускаюсь на колени и смотрю ему прямо в лицо. Последние минут двадцать Вито молчал; вероятно, он не ожидал, что Четвёрка заинтересуется его подлыми поступками.

— Что такое, теперь ты боишься? — спрашиваю я.

Он усмехается, но не отвечает, и, возможно, это к лучшему. Время для слов давно прошло.

Я встаю и приказываю своим людям отвести его на подъездной двор. Но прежде чем самому направиться к выходу , ловлю взгляд Людовики. Мне не нужно её разрешение, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать, но её ясный взгляд, кивок в знак согласия успокаивают меня. Убийство друга детства — это не прогулка по Центральному парку в пасхальное воскресенье. Это боль, которую никто никогда не отнимет у меня, как и у неё.

Я сжимаю кулаки, и быстрым шагом иду к открытой двери в сад, где под дулом пистолетов люди Риццо ждут меня. Вито стоит на коленях на земле, руки связаны, голова наклонена вперёд. Он кашляет, а когда я подхожу к нему , сплёвывает кровь, смешанную со слюной, и попадает мне на ботинок. Закрыв глаза, я запрокидываю голову. Окровавленными руками вытаскиваю сигарету из пачки и зажимаю её между губ. Ветер треплет мои волосы, голова кружится.

— Винченцо, верёвку, — говорю я монотонным голосом.

Слышу шаги по гравию, затем мой человек останавливается рядом со мной. Вдыхаю дым, медленно выпускаю его и смотрю на небо. Венера выделяется среди других звёзд, а чуть ниже торжествует Юпитер, как и подобает гиганту . Мне вспоминается Людовика в самолёте, мои обещания, её слова, безумное желание состариться вместе с ней.

— Тот, кто предаёт, никогда не доживает до того, чтобы рассказать об этом, — говорю я громко, но безэмоционально. — Потому что, поступая так, ты отворачиваешься не только от босса, но и от всей организации. От матрицы. Ты поворачиваешься спиной к самому смыслу того, чем мы, бл*дь, занимаемся каждый божий день на протяжении многих лет . — Я затягиваюсь дымом, делаю несколько шагов вперёд и смотрю в глаза людям Риццо. — Если предаёте, вы предаёте и самих себя, и тогда какой смысл вам продолжать жить?