Она понимала, чего он хочет. В её голове уже звучала песня, которую она пела ему целую вечность назад. Ещё до того, как появились их матери и он раскрыл её глупый замысел — замысел, который никогда не был таким коварным, каким оказался ошибочным.

И будь она проклята, если сама не хотела того же.

— Я скучаю по этому.

— По пению?

По тому, как я пела для тебя.

Эта мысль потрясла её, и Сера поспешно принялась искать другой ответ.

— Выступления затягивают. Незаметно для себя начинаешь жаждать аплодисментов, словно любви. Песни — словно воздуха.

Сердце забилось сильнее, и она тут же пожалела о сказанном. Она слишком хорошо знала, каково это — задыхаться без последнего. Сколько раз она мечтала получить его любовь? Любовь именно этого мужчины?

— Так и родился Воробей.

Она кивнула.

— В песне — свобода.

— Неужели ты настолько стеснена здесь? Ты пробыла в поместье всего три недели.

Я пробыла здесь три года.

Она не произнесла этих слов вслух, ответив вместо этого:

— Три недели — целая вечность, если тебе не хватает одобрения, ваша светлость.

На мгновение ей показалось, что он станет спорить, потребует от неё серьёзного ответа. Но вместо этого Малкольм отступил на шаг.

— В таком случае пой, сколько душе угодно.

— И ты одобришь?

— Посмотрим.

В своём высокомерии он был великолепен. Он всегда умел покорять её именно этим.

Сера ухмыльнулась, приподняла юбки, обнажив щиколотки, и пустилась в небольшой танец, напевая:

— Да здравствуют леди, прекрасные ножки, на пол опускайтесь! Да здравствует герцогиня, Воробей, и…

Он закрыл глаза, не дождавшись конца незатейливой песенки. Сера умолкла, и последнее слово повисло между ними. Сначала оно было шуткой, но теперь превратилось в укол. Она пожалела, что снова произнесла его, — то самое слово, которое и прежде слишком часто вставало между ними.

Опустив юбки, Сера дождалась, пока эхо затихнет. Малкольм открыл глаза.

— Ну что? Подходит ли тебе это место?

Он утверждал, что построил его для неё. Ради будущего, а не прошлого. И хотя Сера знала, что забыть всё, что лежало между ними, невозможно, она вдруг поняла, что даже не хочет пытаться.

Она кивнула.

— Оно идеально.

— Споёшь для меня?

Она знала, чего он хочет.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Скорее всего, нет, — согласился он. — Но это не меняет моего желания.

И тут Сера поняла, что сама хочет того же. Словно, исполнив песню, которую пела ему много лет назад, она каким-то образом сумеет освободиться. Освободить их обоих. Дать им возможность начать всё заново, с чистого листа.

Она не пела эту песню три года. С тех самых пор, как исполнила её для Малкольма.

Но помнила каждую ноту, каждое слово, словно молитву.

А может быть, это и была молитва. Может быть, она сумеет изгнать прошлое с её помощью.

Сера закрыла глаза и запела — свободно, во весь голос. Совершенный купол подхватил звуки и мягко вернул их к ним, сплетая в единое, чарующее эхо.

— Здесь сердце покоится, улыбка, любовь, Здесь волк, ангел, голубка — и кровь. Она позабыла мечты и игрушки, И в сердце мальчишки родилась в тот день.

Когда Сера открыла глаза, Малкольм смотрел на неё с нескрываемым восторгом. Его щёки порозовели, дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

Он приблизился, пока последние ноты всё ещё кружились вокруг них, и протянул руку, убрав выбившийся локон ей за ухо.

Ей следовало отступить.

Но она не могла оторвать от него взгляда. Не могла отстраниться от него, такого близкого, такого настоящего.

— Скажи мне, Серафина, — произнёс он. — Если бы никого не было рядом… Ни сестёр, ни богов, ни богинь, готовых тебя защитить. Ни американца. Ни аристократии, которая следит за каждым твоим шагом и судит тебя. Что бы ты сделала, если бы я начал за тобой ухаживать?

Его взгляд потемнел, и Сера не могла отвести глаз.

Сколько раз он говорил с ней так? Сколько раз окутывал её словами, плавными, тягучими, словно поэзия? Сколько раз она мечтала услышать их снова?

Он продолжил:

— Если бы я пообещал тебе солнце, луну и звёзды? Если бы поклялся преследовать тебя всегда, ты бы снова пустилась в бегство? Или позволила бы себя поймать?

Он стоял так близко, что она могла уступить искушению. Подняться на носочки и прижаться губами к его губам. Отбросить осторожность и принять то, что он предлагал. Позволить ему поймать себя.

Но он не стал бы этого делать без её согласия.

— А что, если мы могли бы вернуть всё, Сера? — прошептал он.

Эти слова разрушили её сопротивление. Боль в его голосе была такой же острой, как та, что сжимала её грудь.

— Что, если бы мы могли начать сначала?

Она покачала головой.

— Тебе не следовало приводить меня сюда.

Он шагнул к ней, словно не услышал.

— Ты бы согласилась?

Сера сглотнула, понимая, что не должна.