Она помедлила, а затем спросила:

— И как вы отобрали этих несчастных?

— Не так уж трудно найти незамужних женщин, желающих выйти за герцога.

— Даже за герцога, чьё имя уже несколько лет не сходит со страниц скандальных газет?

— Как ни удивительно, даже за такого.

Но ничего удивительного здесь не было. Он был красив, молод, богат, носил титул. Любая женщина в здравом уме захотела бы заполучить его.

Не то чтобы она сама этого хотела.

— И они согласились ждать, пока вас не объявят вдовцом? — спросила она. — Охота за мужем требует куда большего терпения, чем я помню.

— Вы были охотницей куда более искусной.

Она знала, что он не вкладывал в эти слова того смысла, который они приобрели. Но они всё равно больно укололи её, напомнив о ловушке, которую она устроила. Об ошибке, которую совершила.

Сера отвернулась к солнцу, медленно поднимавшемуся над полями.

— Бедняжки даже не подозревают, что через несколько недель ваше внимание переключится на кого-то другого.

Она ненавидела себя за горечь, прозвучавшую в её голосе. После всего, что случилось, почему именно воспоминание о том, как она застала его с другой женщиной, по-прежнему ранило сильнее всего?

Она возненавидела его ещё больше, когда он ответил:

— Вы оставили меня…

— Это вы прогнали меня! — выпалила она, не сумев сдержать нарастающий гнев. — Вы стояли в доме, где мы могли бы создать семью, когда после нашей свадьбы ещё не успел закончиться даже свадебный завтрак, и велели мне уйти!

Он открыл рот, чтобы возразить, но она ещё не закончила.

— И знаете, что самое горькое во всей этой истории? Весь мир считает, что вы обесчестили меня ещё до свадьбы. Хотя на самом деле я была погублена только после неё. Вы разрушили мои надежды. Мои мечты. Моё будущее. Вы разрушили мою жизнь. И с меня довольно. Я приехала сюда по одной-единственной причине, ваша светлость. Я хочу вернуть себе свою жизнь. Ту, которую вы у меня отняли.

Она тяжело дышала, захлёбываясь гневом, которому редко позволяла вырваться наружу.

И, будь он проклят, ей стало легче.

Даже когда она встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах раздражение. Гнев.

Прекрасно.

Она предпочитала видеть его разгневанным. Предпочитала видеть перед собой врага. А ведь они и были врагами, не так ли?

— Если я отнял у вас жизнь, то что сделали вы с моей? Вы исчезли, оставив весь мир гадать, куда вы делись, и предполагать, что это я вынудил вас бежать.

Сера снова отвернулась.

— Вы и вынудили меня бежать.

Это была ложь, но она всё равно произнесла её, надеясь причинить ему такую же боль.

Воцарилась тишина. Сера не обращала на неё внимания, отказываясь смотреть на него, даже когда он заговорил:

— Я боялся, что вы умерли. Врачи говорили, что вы можете не выжить. Вы хоть представляете, что я чувствовал, думая, что могу потерять вас навсегда?

Она ответила без малейшего промедления:

— Могу лишь предположить, что вы встретили эту возможность с надеждой, учитывая, насколько тщательно уже спланировали мою замену.

Она ожидала чего угодно в ответ на эту колкость: гнева, сарказма, пренебрежения.

Но услышала только чистую, ничем не прикрытую правду.

— Я никогда не желал вам смерти.

Слова заставили её вспыхнуть от смущения, прежде чем она успела взять себя в руки. И всё же она не собиралась позволять ему смущать её.

— Нет, — произнесла она. — Только исчезновения.

Она подняла подбородок.

— Так пусть приезжают. И я с удовольствием дам вам то, чего вы хотите.

И лишь тогда Сера осознала, что какая-то крошечная часть её души всё ещё надеялась услышать от него признание: что в тот день, когда она исчезла, он вздохнул с облегчением.

Он так и не признался.

— После вашего отъезда я… — Он замолчал, а затем попытался снова: — В тот последний день, когда…

Но Сера закрыла глаза, не в силах вынести слова и нахлынувшие вместе с ними воспоминания, и он тут же осёкся.

Острая боль утраты. Ребёнок, которого она не могла забыть. Будущее, которого лишилась. Любовь.

Ей следовало поблагодарить его за то, что он остановился, но Малкольм не дал ей времени. Вместо этого он сменил тему, вновь повторив:

— Я никогда не желал вам смерти.

Она, разумеется, это знала.

— Вы меня разозлили, — сказала она.

Это было самое близкое к извинению за свою резкость, на что она могла решиться.

Малкольм рассмеялся. Низкий, обворожительный смех — именно таким она его и помнила.

— Это у меня всегда прекрасно получалось.

Она не смогла удержаться от ответной улыбки.

— Тут не поспоришь.

— Поедем со мной верхом, — повторил он. — Пока остальные не приехали.